Рога изобилия

Спустившись по тропинке к реке, я подошла к деревянному строению, бросила окурок в металлическую урну, предусмотренную специально для этого, взвалила на плечо лестницу и понесла ее к дому. Ну и ночка у меня выдалась в первый день пребывания за городом!

Дотащив, я приставила лестницу к балкону и спокойно поднялась вверх. Теперь надо было скрыть следы своего ночного бодрствования. Пришлось тихонечко спуститься вниз и открыть дверь на улицу. Но перед этим я еще раз заглянула к Григорьеву. Он спал сном младенца, видно, сказывалось принятое лекарство.

Очутившись снова на улице, я взвалила лестницу себе на плечо и понесла к бане. Вниз с ней спускаться было легче, чем когда я проделывала этот путь в первый раз. Поставив лестницу на прежнее место, я вернулась в дом, закрыла за собой дверь и поднялась к себе в комнату.

Включив свет и посмотрев в зеркало, висевшее на стене, я увидела выражение своего лица. М-да… Наверное, именно по поводу такого вида говорят: краше в гроб кладут. Все-таки зря я не придаю значения полученному удару, бледность лица явно свидетельствует о том, что он был неслабым.

Я осторожно потрогала ушибленную голову. Теперь, когда все дела были сделаны и я смогла расслабиться, боль снова стала ощутимой.

Достав маленькое зеркальце, я примостилась около трюмо и попыталась определить серьезность нанесенной раны. Сквозь засохшую кровь проглядывалась небольшая, но и не пустяковая ранка, которую, по-хорошему, следовало бы зашить. Однако ехать сейчас в больницу не было никакой возможности, да и Григорьева одного оставлять нельзя.

В аптечке я нашла пластырь и отрезала от него тоненькую полоску. С ее помощью я стянула концы раны, предварительно аккуратно сбрив волосы вокруг нее.

Да уж, поговорка про то, что красота требует жертв, ко мне никак не подходит. Хотя о внешности своей я и забочусь, однако неоднократно уже жертвовала ею в угоду работе. Сейчас следовало постараться прикрыть место «бандитской пули», раз уж я решила ничего никому не сообщать о ночном приключении.

И я это сделала с помощью волос, зачесав их так, чтобы они закрывали рану. Потом легла спать.

За окном светало. И темные ночи когда-нибудь да кончаются.

* * *

Мой сон был тревожным и непонятным. Открыв глаза и сев на постели, я могла реально вспомнить только одно – изображение монограммы, которое не желало исчезать из моего поля зрения даже после пробуждения. Оно не давало мне покоя, его вычурные очертания так и стояли у меня перед глазами.

Я встала.