Морговой

 – У Дорофея ночью супругу увезли в роддом. Он остался один с сыном. Поддержать коллегу в трудную минуту никто не захотел. Или не смог. Это неважно. Я понимаю, у всех семьи, дети, планы. Поэтому выбор придется сделать мне. Марьяна, – повернулся он к ней в тяжелом кожаном кресле. Ее сердце ухнуло вниз, – ты отдежуришь за Дорофея, – у тебя детей и семьи нет. – Он замолчал. Все смотрели на нее. Ей почему-то показалось, что она совершила что-то постыдное. Чего ей никогда не простят. Жгучий стыд перед обществом за то, что не стала вовремя такой, как они.

Язык прилип к небу, а ладони вспотели. – Возражения есть?

– Нет, – услышала она собственный голос, словно из глубин катакомб. Горан Немилович кивнул. – Значит, решили. С Дорофеем потом рассчитаетесь. Вопросы есть? Нет? Тогда идите работайте, – щелкнул замок и коллеги стали выползать из кабинета.

Марья поплелась в секционный зал, прибывая в оцепенении. Села за компьютерный стол, уставившись в окно. С крыши росли кривые сосульки. На фоне серого неба кружили крупные хлопья снега.

А со дна души поднимался мутный осадок, перерастающий в злобу вперемешку с обидой. Особенно на себя и жену Дорофея, решившую рожать именно в этот момент. Захотелось взбунтоваться. Выйти на мороз в одной хирургичке, зажечь сигарету и затянувшись, пойти до дома пешком, послав все к дьяволу. Мороз? К черту мороз. Если она замерзнет насмерть, никто в этом мире особо не расстроится. А если доберется до дома, достанет со шкафа гитару, нальет пива и нарежется в тряпки. «У тебя же нет детей» – прозвучал в голове голос Дорофея, вонзившись в душу, как раскаленное шило в плоть. Она вдруг почувствовала себя паршивой овцой. Фраза звучала, как обвинение. Как упрек. Как клеймо. Как приговор…

Интересно, что было бы, возрази она заведующему? Но Марья знала, что никогда этого не сделает. Кишка тонка. «Никчемная трусливая дура. Неудачница. Размазня. Не удивительно, что Ваня бросил тебя. Да табуретка без сиденья и то интереснее». По щеке предательски скатилась горячая слеза.

На плечо легла чья-то теплая ладонь.

– Не расстраивайся, – раздался бархатный голос Макара Архиповича, – не воспринимай это как катастрофу. Это неприятно, но каждого из вас можно понять. И Дорофея и Горана Немиловича и тебя.

– Я ненавижу новый год! – Сглотнула она соленые слезы, не отрывая взгляда от падающего снега. Марк Архипович что-то говорил, но она не слушала. Ей казалось, что все в этом мире для других людей, но не для нее.