Театр начинается с выстрела

Когда мы подошли к большой массивной двери, она достала из сумки замысловатой формы старинный ключ и отперла замок. Гримерка оказалась большой и светлой комнатой, и я стала с любопытством ее осматривать: вешалка-стойка, гримировальный столик, довольно-таки потрепанный диван с журнальным столиком сбоку, одно кресло, два стула и старинный шкаф с зеркальными дверцами – до того огромный, что в нем вполне комфортно могло бы разместиться стадо слонов. Увидев, что я с интересом его рассматриваю, Ермакова объяснила:

– Здание построили еще до революции, так он – его современник – и стоит здесь с незапамятных времен.

Мне кажется, что его как после постройки сюда внесли, так больше и не трогали. За время моей службы в театре было уже четыре ремонта, но его ни разу никто и не пытался с места сдвинуть – тяжести он неподъемной.

Говоря все это, Анна подошла к стоявшей возле окна тумбочке, на которой были электрочайник, банка с дорогим растворимым кофе и упаковка очень недешевого зеленого чая в пакетиках, и выставила туда же банку с сахарозаменителем.

– Посуда внутри, вода вот. – Она показала на пятилитровую бутыль, стоявшую рядом с тумбочкой на полу. – Если захотите что-то, то берите и пользуйтесь, а сейчас мне нужно сосредоточиться.

Анна приготовила себе кофе, взяла какие-то листки, села на диван и отрешилась от всего сущего. После такого ходить по гримерке, греметь чашками и вообще производить какой-то шум мне показалось неуместным, и я, сев в кресло, принялась просто ждать, не решаясь даже встать и взять с полки возле гримировочного стола какую-нибудь книгу.

Но тут дверь открылась, и в комнату вошла невысокая, стройная пожилая женщина в брюках, которая с порога сказала:

– Доброе утро, Анечка! Как настроение?

– Здравствуй, Сашенька! – отозвалась Ермакова, нимало не рассердившись на то, что ее побеспокоили. – Все нормально. Вот познакомься, это – Женя. Женя, это – Александра Федоровна Ковалева. Официально – костюмерша, а неофициально – мой добрый ангел-хранитель, без которого я давно пропала бы.

– Да ладно тебе! – отмахнулась та, окидывая меня с ног до головы пристальным взглядом.

Я тоже с интересом рассматривала этого престарелого ангела. На вид женщине было шестьдесят – шестьдесят пять лет, одета просто и строго, совершенно седые волосы коротко подстрижены, руки с маникюром, но макияжа никакого. Одним словом, ничего примечательного.

– Вот что, девица, – решительно сказала она, закончив меня рассматривать.