Театр начинается с выстрела

А чтобы твоя жена и ее братья ни в коем случае не пропустили твой дебют в качестве исполнителя главной мужской роли, я вышлю запись на их электронные адреса. Уверена, что они даже не подозревали о твоем выдающемся творческом потенциале, но обязательно оценят его по достоинству. Правда, после этого свой следующий спектакль тебе придется ставить не южнее Ямала, чтобы они до тебя не добрались, но что это значит по сравнению с пережитыми минутами истинной славы. Ты ведь именно к ней стремился?

За время моего недлинного монолога на лице Воронцова отразилась вся присущая человеку палитра чувств, а цвет лица с калейдоскопической скоростью менялся от мертвенно-бледного до устрашающе-багрового и обратно.

Казалось, еще чуть-чуть, и его кондрашка хватит.

– Кто ты? – с трудом выдавил он из себя, когда я смолкла.

– Алекто, – торжественно заявила я. – Одна из трех эриний. Еще меня зовут непрощающей, безжалостной, непримиримой, а также никогда не отдыхающей.

Так что ты от меня легко не отделаешься.

– Что ты хочешь? У меня нет денег, – крикнул он, и я слышала, как стучат его зубы.

– Мне не нужны деньги. И простить тебя я тем более не могу – против природы не пойдешь. Но я могу отсрочить месть.

– Что я должен сделать? – вскочив со стула, заорал он.

– Ты издевался над уважаемой женщиной, плевка которой не стоишь! – высокопарным слогом продолжила я. – Ты унижал ее в угоду своей любовнице! Пользуясь своим положением, ты тешил свое самолюбие, ты наслаждался своей безнаказанностью и должен быть за это наказан.

Но! Если ты вымолишь у нее прощение, прямо сейчас, в присутствии тех же людей, перед которыми ее оскорблял, я отложу казнь. Если же она тебя не простит, то я совершу обещанное. Приступай!

Я отключила телефон и стала с интересом смотреть, что будет делать этот подонок. А Воронцов стоял красный, потный, растерянный, руки ходили ходуном, а ноги его явно не держали, потому что он рухнул на стул.

Но он тут же, хоть и с трудом, встал и, нетвердой походкой добредя до сцены и бухнувшись на колени, взмолился:

– Анна Николаевна! Не погубите!

Ермакова застыла памятником самой себе, а в ее мгновенно округлившихся глазах читалось такое изумление, которое она никогда не смогла бы сыграть при всей своей гениальности.