Театр начинается с выстрела

Но если ты, с-с-сука, еще хоть раз одно-единственное грубое слово Ермаковой в-в-вякнешь, я тебя больше предупреждать не буду! Я свое обещание выполню! А тебя, гниду, живого в асфальт закатаю! Собственными руками! Без применения спецтехники! Понял?

– П-п-понял, – проблеял он.

Я отключила телефон, и мы с Ковалевой, которая смотрела на меня с искренним восхищением, торжественно пожали друг другу руки, а потом бесшумно вышли из ложи. Не сговариваясь, мы направились в гримерку Анны – надо же нам было увидеть результат своей подрывной деятельности.

Ермакова встретила нас взглядом, который мог бы испепелить феникса без малейших шансов на воскрешение, и медовым голосом спросила:

– Что это было?

Мы с Ковалевой переглянулись, и не знаю, как на моем, а вот на ее лице крупными буквами было написано такое полнейшее непонимание происходящего, что я искренне восхитилась. Надеюсь, мой вид был не менее растерянным, а потом мы чуть ли не в один голос спросили в свою очередь:

– А что случилось?

– Какие гениальные актрисы пропадают! – всплеснула руками Анна.

 – Хоть сейчас на сцену! Да я по сравнению с вами – девочка из массовки!

Мы с Ковалевой опять переглянулись и обе приняли вид грубо попранной невинности.

– Хватит из меня дуру делать! – возмутилась Ермакова. – Когда такой мерзавец, как Воронцов, поливает тебя грязью, а через минуту бухается на колени и просит не погубить, это не может быть просто так.

– Может, совесть проснулась? – предположила я.

– Ты сказала! – хмыкнула Александра Федоровна.

– Согласна, это я погорячилась, – вынуждена была признать я и тут же выдвинула новую версию: – А может, ему было откровение свыше?

– Да-да! Причем господь бог говорил по сотовому! – язвительно заявила Ермакова и уже чуть ли не взмолилась: – Да скажите мне, что вы натворили, чтобы я знала, к чему готовиться!

– Анечка! Не надо волноваться! – принялась уговаривать ее Ковалева. – Сейчас я тебе пустырничку дам.

– Да я этой травой скоро от пяток до макушки обрасту, а летом еще и цвести буду! – не унималась Ермакова.

– Тогда валерьяны, – предложила ей Александра Федоровна и получила в ответ взгляд затравленного зверя.

Поняв, что пора вмешаться, я сказала:

– Анна! Мы обеспечили вам возможность спокойно работать. Более того, одно ваше слово, и ни Воронцова, ни Лукьяновой завтра же в театре не будет. Он уйдет добровольно, а она… Думаю, она поймет, что ей лучше последовать его примеру, а не доводить до того, что ее вышибут.