Дикарь

– Любимая, хорошая, самая лучшая Софи! Теперь с нами будет жить Пых! Я дам ему молока!

– Лучше орехов. Пых любит их гораздо больше, милая.

Погладила темные кудряшки, улыбаясь и размышляя, что теперь мне предстоит не только заново перестирать вещи, но и отмыть Линк вместе с прибившимся мангутом.

До самого вечера я стирала, мыла, что-то готовила на чадящей плите и снова мыла. К ночи моя спина болела так, словно мне уже стукнула сотня лет, а кожа на руках покраснела и начала шелушиться. Я осмотрела ладони с усмешкой.

В Кронвельгарде все ходят в перчатках, эту моду ввели маги, которые истово берегут руки. Конечно, ведь вязать магические узлы с мозолями на пальцах – невозможно. Поэтому можно с первого взгляда отличить одаренных от простолюдин, достаточно взглянуть на руки.

Мне беречь нечего, так что и сожалеть не стоит.

К ночи я валилась с ног от усталости и мечтала лишь о том, чтобы вытянуться на жестком диване. Право, сейчас даже это непритязательное ложе представлялось мне верхом блаженства! Но прежде чем сделать это, я задернула шторы, закрыла дверь, подперла ручку стулом и внимательно осмотрела спину Линк.

Девочка ерзала, не желая сидеть на месте. В неверном свете свечи я все же увидела то, чего боялась. Бугры на теле девочки никуда не делись, напротив, увеличились. Прикусив губу, я провела пальцем по выпуклому очертанию, Линк поежилась.

– Больно? – испугалась я.

– Нет, чешется.

Я нанесла на спинку Линк мазь, понимая, что она не поможет.

От того, что происходило с девочкой, не спасет пчелиный воск, смешанный с шалфеем. Одна надежда – на гейзер. Ведь говорят, что обладает силой исцеления. Так мне сказали.

Линк сгорбила плечики, задрожала. Я торопливо накинула на нее теплую пижамную кофту и велела:

– Залезай под одеяло, живо!

Покорно устроившись на постели, девочка привычно потребовала сказку. Я присела рядом, и пока Остроухий Заяц с друзьями латали свой новый дом, Злыдняклют строил коварные планы мести…

***

Она.

Должна. Уехать!

Исчезнуть на хрен, свалить из этого дома и не нарушать покой, который я по крупицам выстраивал целых семь лет.

Я снова покосился на окно, запрещая себе смотреть. И думать – тоже. Моя реакция на прикосновение понятна. Она – женщина, хоть и рыжая. Никогда не любил рыжих. Когда-то мне нравились блондинки. Гордону темненькие, а мне – светленькие.

Не выдержав, все же подошел к окну, тому, где были открыты ставни.