Фамабрика. Гламурная антиутопия

Ясно, что и поступки такого клона будут непредсказуемыми, и кроме ненависти такое неполноценное создание не сможет ничего вызвать и подлежит уничтожению, как любой брак. Так я понимаю проблему «отцов и детей» прошлого миллениума, о которой до нас дошли. Суть этой проблемы, без сомнения, в неспособности учёных прошлого обеспечить создание абсолютно точных, безупречных клонов, каких мы имеем теперь. Пит же великий предпочёл неудачному клонированию своё воплощение в металле, что блистательно и удалось – как каждый может судить, глядя на вросшее в землю конное изваяние, ранее возвышавшееся на камне.

Портит впечатление, сик дикта, только неуместное изображение извивающегося земноводного гада, которого монументальный конь стремится затоптать копытами по повелению правителя, данному, очевидно, чтобы впоследствии съесть бестию. Обсцено, да, но в те времена и избранные находились в унизительной зависимости от ежедневных приёмов пищи.

Над девятыми воротами Фамабрики, за которыми находится самый обширный павильон, благодаря невероятным световым эффектам прозванный «Инферно», на золотой пластине выбит год основания чертога грёз – 2225 AD.

Кроме меня, за вратами павильона во внутреннем дворе собралось около пятидесяти человек обоего пола, тоже пришедших на кастинг. Большинство из них от волнения курили по две и по три сигареты разом – эта безобидная привычка издавна укоренилась в Питбурге ещё с тех времён, когда существовала альтернатива занять рот жратвой. Я с облегчением увидел, что среди них было лишь несколько клонов, которых всегда можно отличить по уравновешенному, безмятежному взгляду. Конкурировать с ними трудно. Остальные же были людьми, успевшими родиться от матери и отца в последние годы перед запретом на деторождение для избранных. Несчастное, «потерянное» поколение, последнее поколение не-клонов, к которому принадлежал и я. Я не заметил ни одного хоть сколько-нибудь известного лица. С самого начала мы были обречены на неуспех нашими матерями, решившимися произвести нас на свет в то время, когда зачатие, беременность и роды ещё не стали запрещенными, но уже давно считались немодными, вульгарными и плебейскими. Я не знаю своего отца и почти не помню свою мать, у которой я родился в тридцать три года. Впрочем, по отношению к ней я чувствую что-то вроде сожаления – она вынашивала меня в то время, когда ей самой надо было бы озаботиться уровнем фамы для создания полноценного клона. Она не сделала этого и через четыре года должна была умереть.