Фамабрика. Гламурная антиутопия

Неужели ты не догадываешься, что клоны лишены души? Почему, ты думаешь, они так стремятся избавиться от оригинальных телесных воплощений? Почему, в конце концов, они так стремятся избавиться от нас, йобов, пичкая нас ядовитым концентратом? Это будет планета клонов, и ни в одном из них не останется ничего человеческого. Они хуже роботов. Они попирают божественное творение.

– Я не верю. В тебе говорит твоё ничтожество и злость. Культура клонов изначально выросла из искусства избранных, именно для них всё это и придумано – возможность творить, не испытывая страха смерти и дурацкой потребности в куске хлеба! Клоны с удовольствием играют формами бывшего, старого искусства и делают новое – которое не в состоянии понять не только ты, но и я.

– Не могу понять, потому что и понимать там нечего. Использование культуры и религии как приманки для совершения глобальных злодеяний – один из древнейших трюков власть имущих, начиная с крестовых походов и заканчивая Третьим немецким рейхом.

– Ерунда.

Ты интуитивно боишься тех высот, на которые поднялся дух, способный создавать чистое, божественное искусство, незамутнённое даже намёком на вульгарные, бестиальные потребности (обсцено!). Скажу тебе по секрету, я читал выдержки из одной древней книги под названием «Игра в бисер», где описано именно такое состояние культуры, как у нас сейчас. Это изысканная, рафинированная, стерильная игра чистейшими смыслами бытия в их полнейшей относительности, магическими формулами свободы. Божественными, опять сказал бы я, но что есть Бог? Где он? Его нет. Есть мы – бессмертные, избранные, существующие для созидания и наслаждения! Вечно!

Григорий засмеялся с отвратительным, надсадным хрипом.

– Ваше искусство скоро превратится в нечленораздельный, монотонный лепет, музыка станет металлическим лязганьем, повторяющим один и тот же мотив. Если всё – бисер, если все смыслы относительны, что толку станет вообще как-то различать их? Если все слова синонимы, зачем трудиться составлять предложения? Когда последний из нас умрёт, этот мир наполнится нечленораздельным воем и диким скрежетом механизмов.

Попомни мои слова!

«Мне будет всё равно», подумал я, и тут же ужаснулся. Неужели он прав, и мой клон – это буду не я? Как страшно, тогда лучше смерть. Смерть как освобождение… Какая чушь.

– Ты когда-нибудь плакал, глядя на произведение искусства? – спросил Григорий.

Будь я проклят, его голос был воплощением непристойности.