Звук шагов в порывах ветра. Книга четвёртая.

Ну, по крайней мере, пока их не целый рой. А ещё слышно, исступлённо звенят кузнечики, щебечут птицы – каждая на свой лад, создавая общий оркестр дивной музыки.

А вот и первая рыбка. Поплавок начинает танцевать. Сидишь, напрягаешься, но не дёргаешь, потому что его теребит мелочёвка. И только когда поплавок резко уходит под воду, подсекаешь. И тогда на траве уже бьётся рыбинка.

– Так-так, – воскликнул Фертовский-старший, – с первенцем, сынок, – шутливо поздравил он. – Сейчас у нас азарт пойдёт. Знаю это как никто.

Ага, вот и мой поплавок пошёл под воду, – он подсёк, хлоп – на траву приземлилась и его рыбка размером побольше – краснопёрка. – Давай их в ведро.

Через несколько часов наловили столько, что ведро стало почти полным. Вот тут и азарт пошёл на убыль, да и клёв стих. Близился полдень, солнце добросовестно палило на всю округу. Комары от прямых лучей светила попрятались. Владимир Григорьевич сел возле ведра и принялся потрошить рыбу, а Николай всё рыбачил, но уже просто так, не для клёва.

Уж очень не хотелось двигаться.

Вдруг откуда-то появились бабочки – целая стая. Размахивая апельсинового цвета крыльями, они сели на удочку Николая. А затем и на него самого. Те, что были у лица, принялись слизывать с него пот, забавно щекоча своими усиками и нежными крыльями. Николай, боясь спугнуть их, старался не шевелиться. Он нечто подобное себе даже представить не мог. А бабочки всё не улетали. Более того, когда отец предложил ему подняться со своего места, а потом вернуться, они опять уселись на его длинную телескопическую удочку и на него самого.

– Пап, такое бывает, наверное, только в раю, – Николай давно не испытывал такого душевного подъёма, такой детской радости.

– Ох, Николя, в этой жизни есть всё: и рай, и ад. Наверное, чтобы мы научились сравнивать и понимать. А ещё беречь. Смотри, какая необыкновенная красота тебя посетила, одарила своим вниманием и даже заботой, это бабочки перламутровки, – сообщил он.

– Вот где истинное богатство чувств, вот где палитра настоящего художника – природы.

Да-а-а, папа, я счастлив, – отозвался Николай. Он прошёл вдоль берега реки, которая переливалась миллионами искр на полуденном солнце, неспешно двигалась в своём русле, время от времени тревожа волнами листья кувшинок. Обернулся. – Пап, пожалуй, я искупаюсь, – крикнул, раздеваясь. Вбежал в воду, нырнул. В следующий момент голова его показалась уже почти на середине реки.