Маска времени

И ты говоришь еще, что половина Италии могла бы быть отцом ребенка?

Впервые за весь вечер и за многие годы Дэвид Годболд почувствовал, что краснеет.

– Не будь сукой, Эвелин.

– Может быть, за столько лет я заслужила большего уважения?

– Это произошло в середине войны, задолго до того, как мы поженились. При чем здесь ты?

Эвелин начала медленно обходить письменный стол, поправляя платье на бедрах – жест, выдающий ее волнение:

– О твоем эгоизме я догадывалась давно, Дэвид. О твоей жестокости и безнравственности тоже знала.

Но я никогда не думала, что ты способен удивить меня до такой степени.

Дэвид задышал чаще и побледнел. Говорить ему приходилось с трудом:

– Ты все сказала?

– Нет. Даже и не начинала еще. – С этими словами Эвелин постучала пальцем по конверту. – Как долго ты собирался держать все это в тайне?

– Это мое дело, и оно никого больше не касается.

– А если о твоем, как ты говоришь, деле узнает вся Флит-стрит[23 - Улица в Лондоне, где сосредоточены редакции газет.

 – Прим. ред.]?

– Ради Бога! Ты говоришь так, будто я военный преступник. Да, у меня был роман с деревенской девочкой в 1944 году, она забеременела. Разве подобного не случалось с тысячами других парней в военной форме?

Эвелин медленно покачала головой.

– Не будь дураком, Дэвид. Вопрос не в том, что ты отец ребенка, а в том, что ты отвернулся от собственной дочери. Десятью фунтами ты собирался заткнуть рот ее семье, а это, как известно, намного меньше того, что ты тратишь на скачки и уж тем более – на любовниц.

Вот в чем дело, Дэвид. И вот что может уничтожить тебя, как только пресса обо всем разнюхает.

– Пресса никогда и ничего не узнает.

– Нет, узнает. И ты думаешь, тебе удастся после этого получить пост в кабинете министров, о котором ты мечтаешь, Дэвид?

При этих словах он стал еще бледнее. Эвелин видела, как на лице мужа страх сменило выражение ненависти.

– Письмо, – начал своим прокурорским голосом Дэвид Годболд, – я расцениваю как простой шантаж и больше ничего.

– Ты не можешь встретить истину с открытым забралом, мужественно, Дэвид?

– О какой истине ты говоришь?

– О той, что я бесплодна. В течение двенадцати лет у нас не было ребенка. Сначала я думала, что вина в тебе. Но теперь знаю – дело во мне, только во мне.

Боль отразилась во взгляде Эвелин. Дэвид вновь взял письмо и начал вглядываться в аккуратные буквы.

Наступило молчание, а потом Эвелин заговорила вновь.