Быть женщиной из писем

И мы не сразу это заметили, что самое ужасное мы не сразу заметили, что ее уже нет.

Но сейчас в мирное время тяжелее всего оказалось справиться со злостью. Она живёт в моем сердце, оставляет внутренности, разъедает словно яд. Я не понимаю, как они живут те, кто делал такое с нами. Многие сдались в плен, многие вернулись к семьям. Сделали вид, что не было этой войны. И живут каждый день. Я тоже стараюсь жить. Но бывают дни, когда я просыпаюсь от ярости. От того, что она раздирает меня изнутри. Наверное, если бы не Максим и его письма я бы сошла с ума.

Есть в моем сердце и антисоветская злость за то, что случилось с этим городом. Мои родители жили в Кенигсберге много лет. И я столько раз с замиранием сердца слушала их рассказы о прекрасных замках, кружеве мостов, фонарях, променадах у моря и теплоходах в Пиллау. О множестве тайн и загадок рыцарей, которые я мечтала разгадать. В моем детстве у Кенигсберга не было вражеского лица, с детства он был моей мечтой. Яркий, красочный, загадочный, я знала названия улиц и могла по памяти перечислить любимые кафе мамы и папы.

Могла рассказать, когда были построены замки и про путешествия по железной дороге. Мои родители подарили мне мечту. Моя бабушка рассказывала мне сказки про холодное Балтийское море. И всей душой я ненавижу немцев за то, что они ее отняли. Деревянные променады, беседки, весь этот город был и моим. И вот как они сами то живут теперь, понимая, как много всего уничтожила эта война?

В те дни, когда ярость не даёт мне спать, на утро я иду разбирать завалы.

Под грудой камней, каждый из которых мне хочется погладить и заплакать от нежности к разрушенным домам, я пытаюсь найти свой Кенигсберг, город садов и марципана на розовой воде. Город кофеен и путешественников, таким рисовали мне его родители, но каким он был на самом деле, я уже не узнаю.

По утрам на улицы выходят пленные немцы. Они стаскивают технику, разбирают тяжелые завалы под присмотром караульных.

Первым делом нужно освободить дороги.

Разминировать дома и сады.

Проверить устье Преголи.

Зачем я все это пишу? Для истории. Нельзя полагаться на собственную память, этому с детства меня научила бабушка Мария-Тереза. Австрийская немка. Она преподавала русский и французский языки, дед записал ее на русскую фамилию, справил ей русские документы, а говорила она всегда почти без акцента, а после контузии начала еще и заикаться и оставила себе только первое имя – Мария.