Здесь перезимует горе

Всё это напоминает русский сериал со второго канала, и я начинаю нервно подхихикивать.

– Когда это случилось?

– Э… – собираюсь с мыслями я. – Минут 40 назад.

Она хмурится и начинает ощупывать живот. Потом осматривает комочки.

– Щенки-то как, сами вышли?

– Только первый, остальных я достал.

– Господи, помилуй. Данечка, принеси ведро воды. А ты, – она тычет в Юру, – еще раз вытащишь его ночью, прибью!

– Нин Алексевна, так он сам.

– Я тебе дам!

Она начинает бродить по кухне, доставая какие-то вещи, а я всё время оказываюсь у нее на пути.

– Доченька, тебе бы умыться.

Я ловлю свое отражение в зеркале и понимаю, что она права. Аккуратно пробираюсь к умывальнику и стараюсь, как можно тщательней, смыть кровь с рук. Дребезжащий, железный звук деревенского рукомойника превращает меня в маленькую, провинившуюся девочку, которая изо всех сил старается сдержать слезы. Но на этот раз я совершила не мелкий проступок, за который положено несколько часов стоять в углу, а нечто ужасно непоправимое.

– Зовут-то тебя как?

– Женя.

– Евгения, красивое имя. А я Нина Алексеевна. Пойди-ка в ту комнату, посиди. Только куртку свою сыми, – она указывает на моё окончально испорченное светло-бежевое пальто. – А вы мальчики останьтесь, поможете.

Я рада, что она меня выгнала.

Соседняя комната, это на самом деле продолжение кухни. Отделена она только шкафами и занавеской. Тут сразу и общая комната, и отдельные комнатки, где помещаются только кровати. Они отделены перегородками, не доходящими до потолка, и занавесками, чтобы сохранялось тепло от печи.

Точно так же у моего деда в деревне. Это так успокаивает.

Я снимаю пальто и присаживаюсь на кресло в углу. Какой же длинный день… Пытаюсь проиграть его целиком в своей голове, но в итоге просто засыпаю. Сплю я как-то напряженно. Таким сном, который только еще сильнее утомляет. Я стараюсь выкинуть все мысли из головы, не думать всерьез, глубоко. Но, когда часы бьют пять утра, не выдерживаю и иду на кухню.

Здесь очень резкий запах спирта и крови. В коробке на полу, рядом со входом копошатся и пищат четверо маленьких светленьких щенят. А рядом лежит их мама, аккуратно завернутая в окровавленную тряпку, и два крохотных ужасающе неподвижных свертка.

Нина Алексеевна стоит у раковины и что-то моет. Стол чистый и снова уставлен посудой. На полу кое-где видна кровь и осенняя грязь. Мне не очень понятно, что она делала с бедной собакой, но и спрашивать я не хочу.