Наши победят. Иначе не бывает

В глазах потемнело от слишком сильного страдания – но совсем не так, как перед потерей сознания, а из горла вырвалось тоскливое рыдание, которое хоть и удалось замаскировать под кашель, но ценой уже боли от шипов.

– Только и всего, – надменно прозвучало сверху, – в таком виде мы его оставим вам до прибытия денег утром. Можете даже запереть его вон там в чулане, чтоб не простудился окончательно. Вы довольны, бравые вояки? – каблуки застучали, удаляясь.

– Вполне, – прозвучал тот же голос, что разрешил демонстрацию доказательств.

 – Но если точно, мы скорее не возражаем. И требуем убрать эту радужную пакость отсюда.

– Она сейчас сама отсюда уберётся, – ехидно ухмыльнулся демонстратор, и, вытащив из кармана шёлковый мешок, упаковал в него пышную копну золотых волос. – И насовсем, – он швырнул эту ношу в руки так раздражавшему собрание гостю, тот подобострастно поклонился с премерзкой улыбочкой и засеменил вверх по лестнице. Вслед за ним двинулся слащавый сноб с мешком, в котором как будто были деньги, которых, впрочем, не видел никто из собравшихся.

Поднявшись наверху в тишине – аристократы высокомерно усмехались, но молча, розенриттеры швыряли по сторонам хмурые взгляды – радужный пришелец обернулся, остановившись, и сделал какой-то издевательский жест ладонью, указывая куда-то вверх и в сторону одновременно:

– Да здравствует мировая революция, ура! Наше вам с кисточкой! За демократию! – проверещал он, будто пародируя неких ораторов.

Каждый из солдат удачи, как один, молча побелел от гнева после такого оскорбления.

Однако тут же случилось нечто, что очень обескуражило развесёлого пародиста и заставило его не только испуганно заозираться по сторонам, но и вприпрыжку ретироваться прочь вместе со своим спутником, напугавшимся ничуть не меньше. Райнхард, пытаясь уцелеть после невиданного ещё унижения, непроизвольно отжался от пола на скованных руках, и крикнул столь громко и таким густым голосом, что эхо подхватило этот крик и сделало его на редкость зловещим:

– Революция – это смерть, и в первую очередь – твоя! – и засмеялся нехорошим смехом, снова рухнув на пол.

Эта вспышка далась ему тяжело, да и смех в итоге превратился чуть ли не в рыдания, но он хотя бы понимал, что ещё может наносить удары врагам. Во всём теле было ужасное ощущение – будто его насквозь проткнули копьём шириной в руку, да ещё наискось – но силы неподвижно лежать уже нашлись. Он даже смог состроить надменную мину, пользуясь снова манерой закрывать глаза.