Чаш оф чи

Делать было нечего, мы сообщили, что мятежники помилованы и отпущены на свободу. Кто-то даже предложил приписать, что мятежникам поставили памятник на площади – но мы решили, что это уже лишнее. Хотя, если разобраться, лишнее было все – все равно наши ответы никто не читал, читать было некому. Мы сами не знали, откуда нам это известно так точно, – что бесконечно далекая столица давным-давно рассыпалась в прах, и последний человек в столице навеки закрыл глаза, и сама звезда, много тысячелетий согревавшая столицу, не то погасла, не то сгорела много веков назад.

Мы не помнили, чтобы кто-то говорил нам об этом, мы просто знали.

Поэтому даже не дрогнули, когда пришел приказ атаковать Белые скалы, – тем более, что никаких Белых скал у нас давным-давно не было от берега до берега, от полюса до полюса, от океана до океана.

Обычно, когда приходил приказ, его передавали сразу же на весь мир, на всех площадях, во всех городах, и даже в маленьких деревушках. Это-то и сыграло роль роковой ошибки, когда во всеуслышание городу и миру зачитали приказание – немедленно казнить всех, кто сидит во дворцах и правит городами и деревушками.

Страна забурлила, как кипящий котел – одни говорили, что приказания можно не слушать, ведь те, кто их отдавал, давным-давно умерли, да и были ли они вообще. Другие говорили, что как же так, ведь пришел приказ, а приказы просто так не приходят, и надо непременно исполнять. Мы уже понимали, что стоим на пороге гражданской войны – и не сможем её остановить, – что-то было сильнее нас. В маленьких городках собирались самопровозглашенные армии, шли войной на столицу, из столицы посылали войска в городки, чтобы унять мятежников, но…

…каково же было наше изумление, когда мы шли – дни, месяцы, года – но не могли добраться до ближайшего города. Нам ничего не оставалось, кроме как вернуться домой, да и то пришлось немало постранствовать, прежде чем мы увидели огни родных окраин.

Мы так обрадовались несостоявшейся войне, что даже не сразу задумались, почему все случилось именно так, – а когда спохватились, было уже поздно о чем-то задумываться, мы не могли добраться не только до соседнего города, но и до соседнего дома, – его огни в темноте ночи мерцали все дальше и дальше.

Пожалуй, мы встревожились по-настоящему, когда идти из одной комнаты в другую приходилось несколько месяцев подряд – но тогда уже поздно было тревожиться о чем-либо.