Кофейникс

Зимобой собирает хитромудрое оружие, еще что-то, что может пригодиться в пути, хозяин моими устами говорит, что за полдня доберемся до лежбища зимы, если повезет, если не почуяла опасность, не затаилась, не спряталась, хотя такая не затаится, от такой сами все затаиваться будут…

Зимобой наскоро командует что-то дому, чтобы тот присмотрел за самим собой в его отсутствие. Снова направляюсь к лесу, – еще не зимнему, но уже не осеннему, застывшему в тревожном ожидании. Хозяин указывает на север, не совсем на север, чуть к западу, вверх по холмам, по холмам, выше в горы – начинаю понимать, что полдня пути будет недостаточно.

– Смотри, – одергивает меня хозяин, – смотри, смотри…

Смотрю. На чуть приметные заснеженные следы на пожухлой листве, на клочки белой шерсти на кустах, на обглоданные косточки октября, которому не повезло попасться в зубы зиме.

Вот черт… что делает, тварь…

Вздрагиваю от голоса зимобоя, – злого, прямо-таки пылающего ненавистью, дернул меня черт вообще связаться с этим психованным, уже хочется осторожно намекнуть хозяину, а может, работа моя кончилась, ну показал я зимобою, куда идти, и хватит с меня, разрешите откланяться…

…не разрешают.

Зимобой поворачивается ко мне, глаза бешеные:

– Она же… зима эта… эта зима… Была уже…

– Нет, постойте, она же…

– …была уже… на много лет… тогда… тогда… великий голод… она птиц убивала на лету… снег небывалый… замерзшие реки… зима же Берту забрала… и Претти… она же в дома заходила, зима… оголодавшая… людей забирала…

Ёкает сердце, только сейчас понимаю его звериную ненависть к зимам, его лютую жажду мести…

Сжимаю зубы.

Вперед.

Будь я проклят, если не доберусь до ущелья, где прячется зима, несущая смерть…

Все сильнее ощущается холод, он уже не просто покалывает, он обжигает, жалит, хочет сожрать. Понимаю, что лежбище зимы совсем близко, спохватываюсь, что я со своим ружьишком здесь как пятое колесо на собаке, что зима меня с моим ружьишком пополам перекусит, тут-то и смерть моя… а вот интересно, живой я или мертвый после того, что случилось… Хозяин объяснял что-то, что я теперь вроде и ни живой, и ни мертвый, и живой, и мертвый одновременно, я его не слушал, честно говоря, и слушать-то не хотел, мне достаточно, что я могу ходить и говорить, есть, пить, дышать, думать, и теперь бы отстреляться с этой зимой, вернуться домой, уже неважно, каким, живым или мертвым…

Хозяин…

Я не знаю его имени.

Не хочу знать.