Клюв/ч

А я у этого живу, ну, у этого этого, ну, который приходил сюда, помните, как турист… Ой, девочки-мальчики, у меня все зашибись вообще, у меня дом свой, и машина своя, мне хозяин тут дорогу устроил, как-то её саму на себя замкнул, я по ней езжу, здорово так, а прикиньте, я вот подвеску хочу, чтобы из белого золота с бриллиантами, а у меня кожа-то светлая, она на мне и не видна подвеска эта, обидно так… Только это я вам большой-большой секрет, никому-никому ни полсловечка…

…поздно, поздно, они уже почувствовали, они уже заметили, они уже хватают меня за горло, – к счастью, не в буквальном, а в переносном смысле – вытряхивают из моей памяти письмо, допытываются, что, как, где, злятся, – я это чувствую, злятся, рвут и мечут, бросается куда-то прочь из дома, я только догадываюсь – к туристам, которые забрали Китти.

Возвращается когда-то никогда, мне кажется – мгновение спустя, хотя для него могли пройти несколько дней или даже лет. Возвращается злющий как черт, обещает скандалить, или судиться, или еще там что-то такое, не пойми, что именно.

– А что-то Агиль не пишет… – говорит Ирма, и непонятно, то ли мне говорит, то ли самой себе.

Вспоминаю:

– А про неё говорили что-то… я толком не понял…

– Что говорили?

Отчаянно пытаюсь вспомнить, не могу:

– А коверные бомбардировки, это как?

– Ковро… – Ирма не договаривает, бледнеет, бросается туда, где эти (он не видит их, только чувствует), набрасывается на них с криком, да какого черта, да вы что творите-то вообще, да вы хоть башкой своей думайте, куда отправляете, да убить вас всех мало, да какая реальная жизнь, это, блин, реальная смерть, а не реальная жизнь, будьте вы прокляты…

Начинаю о чем-то догадываться, сам не понимаю, о чем.

Выжидаю, когда Ирма успокоится, если она вообще успокоится, осторожно спрашиваю:

– А Агиль… чего?

– А… все хорошо у неё…

– А коверные…

– А, ну это она ковер себе купила… видишь, обживается потихоньку…

– А что не пишет?

– Ну, ты сам подумай, у неё там сьемки, выступления, когда ей писать-то…

– А, тоже верно…

Вечером нас опять вспоминают.

Я не хочу вспоминаться, но не так не хочу, как обычно, потому что знаю, что будет тесно, душно, грязно, и вода раз в три дня, я не хочу из-за того, что будет там, дальше, я уже чувствую, что там будет что-то такое, о чем лучше не вспоминать, не знать, не думать, вообще никогда.

Меня заставляют, меня вспоминают – больно, сильно, безжалостно.