Луна. Рассказанная вкратце

Сначала получается просто, до, си-диез, фа-бемоль, снова до, си-диез, фа-бемоль, три клавиши, три клавиши, три клавиши. А потом какой-нибудь аккорд из самой нижней октавы, где уже не медведь, а левиафан какой-нибудь, а потом на пятую октаву, где птички…

Поднимается мегаполис. Царь повелел построить этот город в память о своем сыне.

Царь повелел.

Я строю.

В рядах слушателей волнение, что за черт, ах да, играю быстро, чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее… В памяти голос учителя, куда спешим, куда спешим-то, о-о-ох, одно радует, не доживу до позора вашего, раньше вы меня в гроб загоните…

Как в воду глядел.

И знаю, я тут не при чем, препод от рака загнулся, а все равно чувство такое, что это я его свел…

Я…

Играю. Пальцы не слушаются, мозги и подавно не слушаются, ну не объяснишь публике, что не может наш брат двадцать часов подряд без перерыва играть, не объяснишь.

Играю.

В голове крутятся какие-то легенды про музыканта, который играл на балу у сатаны, договаривался на одну ночь, а играл сто лет.

А вот что с ним было дальше, я не помню.

Только бы не сфальшивить, если в городе где какая стена кривая будет, меня потом самого в эту стену замуруют.

Стараюсь не смотреть на мертвое тело принца.

До, си-диез, фа-бемоль. До, си-диез, фа-бемоль. До, си-диез, фа-бемоль.

Здесь можно расслабиться.

Перебираю диапазоны, за которыми музыка перестает быть просто музыкой, становится чем-то большим.

Кажется, взял не ту ноту. Да не кажется, взял. Не ту.

И не я взял, пальцы уже сами делают, что хотят, хватают не те ноты, осталось только хлопнуться в обморок, вот что значит играть без передышки.

Гул в зале.

Свиристят, стрекочут, так и набросятся на меня.

Мертвый вздрагивает.

Поднимается.

Толпа шарахается в стороны, верещит, цвиркает, стрекочет.

Замираю.

Все разом оборачиваются ко мне. Задним числом спохватываюсь, что музыка смолкла, выдохлась, умерла. Еще волоку свои руки к клавишам, руки не слушаются, сейчас оторвутся от тела и убегут, перебирая измученными пальцами.

Краем глаза вижу шефа, не того, умершего, а нового. Вон он несется ко мне, злой, взъерошенный, вот так, как сменить меня за клавишами, так это мы ленимся, а как порядки наводить, это мы всегда пожалуйста.

Бежать.

Все внутри вопит – бежать, бежать, бежать. И уже знаю, не убегу, это у нас в крови, выдрессировали намертво, когда шеф отчитывает – стой и молчи…

Умерший встает, отряхивается, отфыркивается.