Обратная сторона Мебиуса

Главное, журналы, журналы в закуточке своем оставил, мужики найдут, то-то ржать будут… ладно, к тому времени, когда Жека освободится, они уже забудут все. Может быть. А то так девка одна все фотки этого Ван Клика собирала, другие девки нашли, задразнили ее, она в гальванику пошла, из ванны с цианом водички растворчику выпила.

Дура.

– А куда идем? – спрашивает Жека у конвоира.

– На Кудыкину гору воровать помидоры.

– Не-е, я серьезно.

– И я серьезно.

– Ну, не хочешь, не говори.

– Не хочу, и не говорю.

Метель пляшет свою мертвую пляску. Жека пытается прикинуть, куда ведут. Вроде бы тюрем никаких в той стороне нету, да там вообще ничего нету, цеха заброшенные…

– У меня там журналы остались в закутке… как бы не нашел никто, – говорит Жека.

– Сжечь, что ли хочешь? – спрашивает конвоир.

– Ну…

– Где жил?

– В сто пятнадцатом.

– Без проблем, сожгу.

– Спасибо.

– Да не за что. Может, еще чего?

– В смысле?

– Ну, там, передать кому что…

– Да не-а.

Конвоир останавливается перед заброшенным цехом, сжимает Жекино плечо.

– Ну, прости, мил человек… ниче личного… я тоже своим местом дорожу…

Жека оборачивается, давится собственным голосом. Это новенькое что-то. Охренеть, не встать. Дуло пистолета прижимается к жекиному виску.

А дальше все как во сне. Да ты не поспи ночи две, для тебя все будет как во сне. Жека бьет конвоира, что есть силы, вместе с ним валится в снег, выбивает кольт из ослабевших пальцев. Хватает голову конвоира, что есть силы впечатывает в стену заброшенного цеха.

Старается не смотреть на кровавые брызги, старается не думать, убил, не убил…

Подхватывает оброненный кольт. Бежит. В метель. В темноту ночи. В никуда. Бежит, подгоняемый метелью, скользит в снегу, сучий снег, кажется, и нет под ним ничего, только один нескончаемый снег. Какая-то шавка с брехом вырывается из темноты, Жека стреляет, блин, промазал, шавка убирается восвояси.

Жека спешит.

Боится не успеть за край земли.

Когда как следует выспишься – первый раз за тыщу лет – к тебе возвращаются детские сны.

На пепелище души. На руины сознания. Детские мысли. Какие-то мечты, в которых боишься признаться сам себе.

Здесь, на складе, тепло. Конечно, не как дома, но хоть метель не свищет. Здесь можно спать. И можно думать.

Жека уже и забыл, как это – думать. Дикость какая-то, что не надо винтить гаечки, гаить винтички, вжикать железкой по шлифовальному кругу, мести метелку и красить краску. И приходят мысли.