Низушка айсберга

– Посмотрел?

– Ага…

– Понравилось?

– Да как вам сказать…

– Ну и славненько… домой иди… домой…

– Это как же… отпустить? – оторопело спрашивает молоденький полицейский, чувствую, без году неделю работает.

– Ну… свободен, свободен… иди…

Свободен. Иду. Выбираюсь возле деревушки, кажется, и есть Мизинцево, водила ждет меня…

– Ничего, нормуль гаишники пропустили, я думал, всю кровь высосут…. Ну давай, поехали…

– Не-е… я домой.

Водила оторопело смотрит на меня. Добираюсь до остановки, забиваюсь в автобус, домой, домой, пропади оно все, домой…

ВЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОТИТЕ УДАЛИТЬ ПАПКУ БУДУЩЕЕ И ВСЕ ЕЁ СОДЕРЖИМОЕ?

Действительно хочу.

ПАПКА БУДУЩЕЕ СЛИШКОМ ВЕЛИКА ДЛЯ КОРЗИНЫ, ЕЁ УДАЛЕНИЕ БУДЕТ БЕЗВОЗВРАТНЫМ

Киваю.

Будущее умирает.

Будущего больше нет.

Вытягиваюсь на постели, надо спать. Выходные кончились, можно и расслабиться. А завтра надо что-то искать, чтобы не гнить в лаборатории до конца своих дней, придется начинать с нуля, тяжело в таком возрасте с нуля, да не с нуля, вообще с минус единицы какой-нибудь… ничего, люди и в сорок лет с нуля начинают…

А?

Сон-то?

Нет…

Не скажу, что там было…

Будущее….

Будущее, о котором лучше не знать…

ХХI-DLV-MMMM транзит

DLV век

– …дорога… до-ро-га…

– Да, да, вы шли по дороге.

– Дорога… машина…

– Да, вы чуть не попали под машину.

– Машина… нельзя…

– Ну конечно, нельзя людей сбивать… водителя судить надо…

ХХI век

…гда не мыл за собой чашки. Никогда.

Нет, все мы этим грешили, кто больше, кто меньше. Но в его немытье чашек было прямо-таки что-то маниакальное. У него на подносе собирались баррикады немытых чашек, более того – он злился, когда кто-то пытался их убрать. Говорил, что так ему легче думается.

Не выносил громких звуков. Причем, на какой-нибудь грохот за окном мог не обратить внимание, а малейший шорох в комнате приводил его в ярость.

Спал только на полу. Если на то пошло, он все предпочитал делать на полу: сидел на полу, скрестив ноги, раскладывал на полу свои бумаги, расставлял еду на ковре, мы еле уговорили его использовать для еды поднос.

На званых приемах и деловых встречах он чувствовал себя не в своей тарелке. Когда однажды мы зашли в бар и хотели выпить у стойки, он отказался, сказал, что здесь слишком высоко.

Но вместе с тем он не переносил нижних этажей, ему все время нужно было забраться повыше, повыше. Когда мы приезжали в какой-нибудь город, он выбирал самую высокую гостиницу.