Последний рассвет

Чувствуя обман, Лансере встревожено спросил:

– Ты не должна ничего скрывать, тем более от меня! Ведь так?

– Мне и так никто и никогда не верил, я боюсь произносить слова, их всё равно посчитают вымыслом. Ведь так? – передразнила его она.

– Я очень боюсь за тебя, и ты знаешь, что мне можешь доверять целиком и полностью.

– Прости… – отрицательно покачала головой она, покидая сгоревшее пространство. Решила отправиться на очередные поиски себя и новых мыслей.

– Пойдём со мной – раздался голос за её спиной. Это был Дериан Монтескьери, ожидавший её появления, в менее оживлённой части коридора, по которому, она очень любила гулять.

– Что бы опять последовать за дверь? – разозлено спросила она.

– Нет, что бы выслушать меня.

Неохотно и молчаливо, Аделия последовала за отцом. Статно и гордо, шествовал он, преодолевая поочерёдно сменяющиеся лестницы и залы. Уважительно и преданно, с лёгким страхом в глазах, кланялся придворный люд.

Они действительно боялись его, так как было очень сложно понять, как им, так и близким людям, как и когда можно ожидать в настроении, смены гнева на милость и наоборот.

– Я очень обеспокоен случившимся! – начал он, садясь в кожаное кресло.

– В этом нет моей вины! – оборвала его Аделия, терзая в руках страдальческую книгу.

– Я это знаю.

Дериан откинулся на спинку. На редкость он был трезв, его лицо не было подвластно мимике, потухшим взором, окинул стеллаж, покорённый разнообразным книгам, и лениво продолжил:

– Ты многого не знаешь.

Не знаешь того, что во всём виноватым, оказался я.

– Так это не возможно – возразила она, вставая.

– Ты лучше присядь, не противься! – он умеючи скрыл подкатывающие к горлу эмоции. Если внимательным взглядом, оценить его состояние, то с уверенностью можно говорить о нервном томлении, не слабого характера.

– Ты должна это знать – Дериан снова замолчал, пытаясь отыскать слова, конкретней объясняющие суть – я надеюсь, ты поймёшь меня, но поняв, возненавидишь, и проклянёшь, не простив никогда… – он запнулся и глубоко вздохнул. Никогда ещё не слышала Аделия, подобную, абстрактную речь, произнесённую устами отца – по исполнении восемнадцати лет, я ушёл, тогда решив, что навсегда. Мои скитания, доставляли мне удовольствие.