Цифры

Жирное тело впаивалось в одежду и воняло – опять виновата жена. Но голос – его спасение. Однажды ущупав в себе этот талант, он расковырял среди скепсиса и веру в Господа.

Как и сегодня, перед речью он мысленно молился. Клянчил у бога сил и удачи, чтобы ничто не помешало закопать эту шлюху. Ну и чтоб тело поменьше потело, а то запах мешает провозглашать истину.

На самом проникновенном пассаже утренняя баранина понеслась вверх по горлу с волной отрыжки. Жидкая смесь переваренной кислоты ударила в зубы. Он поперхнулся и выругался.

Достал из кармана белый платочек и промокнул маслянистый лоб. «Извиняюсь», – продолжил. Толпа внимала, повинуясь.

Рядом с его грузной, лощёной фигурой она смотрелась нелепо. Худенькая, измождённая, усталые грустные глаза, поблекшие волосы. Чёрненькое платье в пол, в поры ткани забилась пыль. И эти дырявые ботиночки. «Глупо! Обидно», – ничто больше не влезало в её мысли, не впускалось, не помещалось. Только это она и могла талдычить.

Он был близок к тому, чтобы кончить.

Его ярость достигла предела. Опутанная им толпа могла бы засомневаться, кто из двух стоящих перед ними – настоящая ворожея. Но они покорно, по-овечьи, позволяли себя гипнотизировать. Им хотелось верить.

Ярость переполняла его. Все члены налились кровью. На губы скатывался пот, но он тут же сплёвывал его с гневными речами.

«Заберите! Заберите у неё руки!» – он отхаркнул. – «Ими она прокляла наш народ».

Она всё стояла и всё думала о дырках. Трёхлетняя девочка продолжала махать ей ладошкой.

С неба оседала пыль.

__________

– Ертын-хайе!

Ветер и стужа сменились на прелость и теплоту юрты. Не поднимая глаз, она вновь прошептала:

– Ертын-хайе, ты здесь?

– Заходи, – ответил ей грубый старческий голос.

– Ертын-хайе, я пришла.

– Я вижу.

– Я решила.

– Руку дай.

Молодая женщина чуть за тридцать протянула ладонь жирной старухе. Карга взяла её палец и приложила к белку своего глаза.

– Говори, что видишь, – прогремела она повелительно.

– Кони.

Лес, кони, белые бабочки. Свет. Ветер холодный. Свет белый, розоватые лучи. Иголки ёлок, с них сосульки голубые. Странные, капельками, как ожерелья. Жеребёнок. Будто только родился, ножки слабые. Наступает на лёд, оступается, лужица трескается. Он визжит. Никто не приходит. Звенят сосульки. Льдинки лужиц взмываются вверх белыми бабочками. Всё, тьма. Конец. Не вижу ничего больше. Что это значит, Ертын-хайе?

– Боги ответили «нет».

– Но почему?

– Так решили боги.