Взрыв Бетельгейзе

Клинт инстинктивно потрогал рукой свой ушиб.

– Может, все же обратиться к врачу? – вновь подала голос женщина, что привела его сюда.

Он уже успел о ней забыть. Дурная привычка.

– Вдруг это сотрясение.

Но подросток лишь в очередной раз покачал головой. Собственная боль его отрезвляла. Маргарет тем временем о чем-то оживленно болтала с напавшей. Неужели хочет предложить присоединиться? Это было меньшее, на что Клинт сейчас рассчитывал. Впрочем, у него была своя задача.

– Господин Мартис, – юноша прервал поток речи, который по-прежнему продолжал литься изо рта журналиста.

 – То, что я говорил на сцене… – он замялся. – В общем, простите…

– Да не переживай, я и не такого наслушался. Главное, больше не лезь в подобное, и все будет хорошо.

Леон Мартис по-отцовски потрепал Клинту волосы, отчего у того по всему телу пробежали мурашки.

Юноше почему-то стало чертовски неловко рушить его устоявшуюся систему мира. Наверняка он неплохо живет, игнорируя все, выходящие за пределы нормы.

Даже, можно сказать, правильно. Чем сильнее забиваешь голову всякими «а если», тем глубже погружаешься в сомнения. Леон Мартис отрицал сомнения. Это было видно по его невозмутимому лицу. Скажи ему любой доказанный факт, о котором он не знает, и мужчина найдет тысячи способов доказать его нереальность. Привычки журналиста въелись в саму суть его личности. Рушить такую стабильную систему – сущее преступление.

– Простите, – снова повторил Клинт, – но я говорил серьезно.

Боюсь, что все те вопросы, на которые вы так легко отвечали в зале, являются самыми сложными для нас.

– И почему же? – все также беззаботно поинтересовался Мартис, попутно провожая взглядом симпатичную девушку, помогшую пареньку.

– Потому что все мы жили пятьдесят лет назад, умерли и переродились вновь. Вы ведь слышали, как ведущий говорил о реинкарнации? Может, он сам в это и не верит, но мы пришли сюда не ради шоу, а ради помощи.

После этих слов подросток – нет, мужчина – почувствовал на себе тяжкий груз вины, который упал в бездонную яму его сожалений.

[Леон Мартис]

Сколько может длиться одна жизнь? Десять лет, тридцать, восемьдесят? Этого в любом случае всегда мало. А потом все начинается сначала? Или идет дальше?

Леон Мартис думал об этом не больше десяти секунд, прежде чем дать свой обычный скептический ответ, но сам факт того, что эта мысль закралась в его голову, уже был отклонением от нормы.