Маронка

 – Нешто за одного недоумка добрым людям жизнь портить буду? – и, не слушая благодарностей, посмотрела на старика, улыбнулась ласково: – А льстить, диду, не нужно. Лучше сидайте, люди добрые, поговорим.

С облегчением выдохнув, мужчины торопливо уселись на лавку.

– Откуда, светлая маронка, да куда путь ведёшь, не во гнев будь спрошена?

– До житины святых людей, в честь чудесника Реколы названной, еду. Обет дала, что за оставленное мне наследство путь одна проделаю и дары богатые отвезу. Еду с Дальнеюжья, из имения Золотополье, что досталось мне после ухода к Вышнеединому Мокича и Ялины, – голос девушки оборвался.

Старик Свербысь придвинулся ближе, глядя сочувственно и внимательно:

– Ох, горе-то… Так ты, стало быть, их донька?

Она покачала головой:

– Нет, диду, они дитёв не завели, не сподобил Вышнеединый. Но нередко бывали у родителей моих приёмных в Щедрицах и завсегда меня баловали. И вот недавно принёс нам служитель с управы по наследованным делам грамоту за печатями.

Они, благодеятели, почти всё мне отписали, – маронка вынула тонкотканый платочек, уткнулась в него. Мужчины сочувственно молчали, только переглядывались и вздыхали.

– Так ты не Олестя ли?

– Оксюта, – поправила она.

– Ох, прости старого, попутал. Память уже не та, что прежде.

Девушка едва приметно улыбнулась и лукаво посмотрела на старика:

– Скажи, диду, а не Свербысь Гусище ли ты, Лапотным прозванный, из людей вышечтимого марона Крытеня?

– Он и есть, – отозвался старик, широко улыбаясь.

Взгляд его из прищуренного стал дружеским, тёплым. Прочие тоже оживились и закивали.

– Так у меня ж для тебя есть кое-что, благодеятелями моими оставленное, как другу староверному, – всплеснула руками Оксюта, поднимаясь с лавки. – Погоди, сейчас обернусь, – и выскользнула за дверь.

– Это кто ж такая, дидусь? – осторожно поинтересовался тот, кого называли Тума.

– Ясноваженная и весьма богатая маронка, – отозвался тот.

 – Я от Мокича слыхал про неё. Знатная она, и не приёмными родителями, а истинными. В сиротстве осталась, и её до поры в Щедрицы забрали Карпусь да Лянка. Души в ней не чаяли, как и Мокич с Ялиной. На язык остра, на руку тяжела – если в гнев ввести, но рачительна, умна и не злопамятлива. Так что, Лабусь, благодари Вышнеединого, скудоумец, что обошлось! Ей перстень особый вышнеуправцем дан: коли обидит кто маронку, драту тому быть нещадно.