Маронка

А та возьми и обернись юной красавицей да пообещай, что теперь непременно сведёт с ним счёты… Припоминалось ему ещё, как все пьяно и дружно хохотали над недоумком Лабусем, вышедшим на двор по нужде и вернувшимся белым от страха, лопочущим непослушным языком про то, что, мол, заглянул на конюшню, хотел маронкиного коня погладить, а тот как сверкнёт огненными глазами да как покажет из-под губы длинные и вовсе не лошадиные клыки… Как потом очутился в каморке с крохотным оконцем под крышей, Тума уже не помнил.

Лунный свет пробивался сквозь грязные стекла, каморка плыла и качалась, с нею качались и мысли о ведьме, и о том, как же он сразу её не распознал да не сбежал, и о том, как теперь быть. Глухое отчаяние наполняло душу, а потом сменялось вдруг пьяной удалью и начинали рисоваться картины, как он избежит опасности или справится с ведьмой и как будет после похваляться о том в Ученище… И тут у себя в голове Тума услышал едва слышный голос, говоривший понятно, но не по-местному:

– Глупец ты, штударь.

С ведьмой так просто не совладаешь.

Тума хотел было подскочить, спросить, кто здесь, но не сумел даже пошевелиться.

– Я могу помочь тебе избавиться от ведьмы и спасти твою жизнь.

– Чего взамен просишь? – с трудом ворочая языком, пробормотал Тума.

– Каплю твоей крови.

– Что? – мигом вскинулся парень, осеняя себя божественным знаком. – Поди прочь от меня, нечистый! Именем Вышнеединого заклинаю…

Голос тихо фыркнул:

– Ох и дурень же ты, Тума.

Сроку у тебя два дня да две ночи, кроме этой. Потом, если жив останешься, ещё раз спрошу. Ума не прибавится – после не жалуйся.

– Прочь! Может, мне почудилось и вовсе то не ведьма была, и вовсе не…

– Дурень, – повторил голос. – А дурням чаще выпадает гибель, чем везение.

– Да я тебя… – Тума собрался с силами, сел и… проснулся. Луна ушла, но солнце еще не встало и зорянник не пел. Голова трещала, что переспелый бузень на грядке.

Хорошо хоть кувшин воды рядом поставили. Штударь жадно напился, протёр заспанное лицо.

– Приснится же всякое! – проворчал он и заснул опять, уже без сновидений.

* * *

Утром все были помятые и опухшие, отпивались рассолами, дожевывали оставшееся с вечера. Что не съели, Гнатий велел завернуть с собой. Пока укладывались, на крыльцо вышла Оксюта – в дорожном наряде, свежая что ясная зорька.