На небе ни звезды

Он никогда не умел долго таить обиды, мстить людям своим холодным отношением, просто делать кому-то больно, но она никогда не ценила в нем этого редкого качества. Оно меркло на фоне всего, что она хотела в нем видеть и не находила, из-за чего ей каждый раз становилось мерзко и тяжело на душе – как одно разочарование, повторяющееся снова и снова. Разумеется, он первым пошел на примирение, и к концу июня их отношения стали прежними.

В начале июля она осознала, что, кроме отца, в городе у нее нет ни одного человека, с которым можно было бы говорить.

Вида и Александр уехали из города, как только вышли из больницы. Никто точно не знал, что случилось, как их угораздило туда попасть. Ходили разные сплетни: они попали в аварию, они схватили какую-то тропическую инфекцию, они все подстроили, чтобы сбежать из города втайне от всех… Это был полнейший бред, но некому было рассказать ей правду: Генри в первых числах июля уехал в Пейтон-сквер, в университетский городок.

За несколько месяцев, проведенных в Калле, ей так и не удалось наладить дружеские отношения ни с одной из одноклассниц, ни с девушками из других групп, ни даже с соседями.

Хотя брат ее школьной знакомой Лео Тэмз-Моран еще в июне пригласил ее на некое подобие свидания. Валери отказалась, так как этот участник городского кружка по сбору макулатуры ни на один процент не был ей интересен.

Люди никогда не тянулись к ней, и она не шла им навстречу. Никогда не считая нужным делать первый шаг в общении, она ждала, что его сделает кто-либо другой, но этот абстрактный «другой» бездействовал, и поэтому даже самые простые ситуации общения не складывались.

К середине июля отец совсем ушел в работу и практически перестал обращать на Валери внимание: на кону был доход, и было не до милых семейных бесед. Валери не интересовалась его соглашениями – она не изменила своего решения и отошла от дел. Альберт Астор две недели был сам не свой: запирался в кабинете и часами проводил с кем-то переговоры по телефону, причем его голос иногда возвышался до крика, да и без этого в нем постоянно сквозили нервозные нотки; с Валери он почти не разговаривал, нанял горничную и тут же ее рассчитал за то, что она не вытерла пыль с малого собрания сочинений Бальзака, стоявшего на его личной книжной полке.

И он больше не читал своих любимых Диккенса и Золя, а перешел на старую французскую литературу – вплоть до XVIII века – что-то про куртизанок и перезаложенные семейные реликвии.