Кукла крымского мага

Яркие губы алели на бледном лице, длинный льняной локон выбивался из-под кружев и эффектно развевался на ветру. В руках женщина несла две белых лилии. Заметив устремившегося к ней бородача, блондинка резко развернулась и, цокая каблуками по асфальту, двинулась назад.

– Элла! – закричал толстяк. – Эллочка! Подождите!

Но женщина, не оборачиваясь, уходила все дальше и дальше. В какой-то момент она разжала пальцы и уронила цветы на асфальт, и две белоснежных головки на длинных зеленых стеблях остались лежать в грязи, как символ торжества смерти над жизнью.

– Напрасно шеф старается, не быть ему вторым Мерцаловым, – послышался за спиной хриплый смешок. – Элла Греф признавала лишь Максика.

Я и так поняла, что беглянка – Элла Греф, как только толстяк окликнул ее по имени. Но почему вдруг «шеф»? Разве бородатый – не Сирин? Я обернулась и нос к носу столкнулась с персидским принцем. Смуглое лицо выражало с трудом скрываемое удовлетворение, на темных, почти фиолетовых губах играла насмешливая улыбка.

Он неторопливо достал из дорогого портсигара шоколадного цвета сигарету, закурил и выпустил в сторону ароматный дым.

– Это ваш шеф?

Отвернувшись от принца, я недоверчиво разглядывала бородатого толстячка, с безнадежной тоской глядящего на удаляющуюся фигурку не пожелавшей с ним общаться блондинки. – Так это не Сирин?

– Караджанов собственной персоной. А Викентий Палыч вон, видишь, в очках.

Говорит надгробную речь, – сверкнул маслинами глаз собеседник, затягиваясь сигаретой. И с интересом взглянул на меня. – Не знаешь Тимура Гасановича? Ты не из нашего круга. Тогда кто? Поклонница Максика?

– Я его дочь. – Я уже перестала удивляться тому, что все, с кем мне доводится разговаривать, пренебрежительно называют отца Максиком.

– Вот уж никогда бы не подумал, что у Мерцалова была дочь! – он шумно выдохнул табачный дым. – Надо же, дочь! Скажите, пожалуйста! И как зовут дочь?

– Евгения, – я с достоинством опустила глаза.

– Очень приятно. Илья. – Парень слегка поклонился. И снова недоверчиво взглянул на меня. – Ишь ты, дочь! Дочь Мерцалова!

Случайно или нет, но Илья говорил так громко, что окружающие заинтересованно посмотрели в нашу сторону. А молодая женщина, стоявшая у гроба, вдруг упала на грудь покойного и громко зарыдала, причитая на манер восточных плакальщиц.