Подснежник. Все впервые с тобой

Не за крылья, которыми щекотала душу. Не за минуту умиротворения, которое так отчаянно ищу. За грубость хотел извиниться. Передумал.

Глава 7

– Ты для меня особенная, одуванчик, – сам не верю, что говорю это. – Единственная

– Утро доброе, птичка, – глаза распахивает. Ресницами машет бабочка: колышет волны внутри, пыльцой саднящие трещины посыпает.

– Чего хочешь, извращенец? – шаг к ней делаю. – Ближе не подходи, – руку вперед выставляет.

Смотрю в глаза: стрелы ищу, искры. Нет там их. Бочки с водой выкатила, и вот-вот польются соленые реки.

Океан там вижу, а в нем звезды отражаются.

– Улетишь? – сам останавливаюсь.

– Говори, чего хотел и проваливай. Зачем ходишь за мной? Чего тебе от меня нужно? Тебе все мало!

– Тихо, пирожок, не заводись, – а то затопишь все. – Я только хотел… – мнусь, дьявол, как девка. – Если ты пропадешь, быть уверенным волки тебя сожрали или медведи.

– Здесь безопасно. Я каждый год по этой тропе жизни хожу. Нет в этом лесу ни волков ни медведей. Иди уже! Проваливай! – кричит птичка-синичка, сама с занимаемой жердочки не двигается.

И как мне уйти? Когда ты так близко.

– Ты проваливай, пирожок. Мне здесь нравится. Чувствуешь воздух какой в этом месте? Силушкой русской пахнет.

– А знаешь, я пойду. Ты все равно своим появлением весь воздух испортил, – улыбаюсь, нет, скорее скалюсь. Хищник на охоте.

– Ты куда? – виляет рубиновой задницей в чащу леса. – Выход в другой стороне.

– Вот именно, Адам, – принципиально, красный бархат, ударение на второй слог ставит.

 – Тебе как раз в ту сторону.

Догоняю в два шага, хватаю за рукав дутой куртки одного из ярких оттенков розового и дергаю на себя. Глазами сталкиваемся. В черную дыру засасывает, накрывает, дьявол, бесконечностью.

Гореть заставила, землетрясение устроила, на вершину мира вознесла и скинула. А сейчас затопить решила, Золотая Рыбка. Тону в глазах.

– Отпусти, – плечом дергает.

Пальцы сами разжимаются, когда щеки тыльной стороной ладони вытирает. Рука безжизненно падает, когда отворачивается.

Колени немеют, когда уходит. Идет в обратную сторону от лагеря. Не летит больше птичка, едва ноги переставляет.

– Я буду вынужден за тобой тащится, карамелька, – только плечами надутыми пожимает.

Далеко в чащу не заходит, петляет между деревьями по кромке леса. В сторону лагеря поглядывает, листья ногами раскидывает. На меня не оборачивается, но уверен – чувствует, что поблизости маячу.

Минут тридцать бродит не меньше.