Величие. Книга 3

Намётанный глаз графа прошёлся по смуглым плечам, которые скрывало парадное платье, по округлым скулам и карамельным губам – да, эльфийка была симпатична. Она… Но в чём её цель? Пьерше сбивала с толку эта резкая смена настроения. Вроде бы Шиа должна быть полностью поглощена Аурелием – но иногда начинало казаться, будто понятие любви для неё незнакомо. А Пьерше… Пьерше не мог оставить свои привычки сердцееда. Это было всё равно что перестать дышать.

– Когда это вы успели? Я бы тоже хотел узнать вас ближе.

– Настолько близко вы изучить меня всё равно не сможете.

– Почему?

– Потому что это доступно лишь Аурелию.

И снова перемена. Вытащила имя друга, точно козырь, мгновенно смешивая палитру диалога. Впрочем, они уже вышли на крыльцо. Пьерше зорко вгляделся в ожидающие на бульваре кареты, за утро размесившие снег в грязную кашу. Нарядная белая крупа сохранилась только на фасадах зданий, щедро облепленных сверкающими на солнце сосульками; из ртов фыркающих лошадей поднимался полупрозрачный парок.

Зима развернулась в полную силу и морозы трещали нещадно – зато прибавилось, как сейчас, и солнечных дней. Яркий свет играл на лицах закутанных до самого носа прохожих, заставляя их щуриться, искрился на утоптанных, поскрипывающих тротуарах. Где-то поблизости раздавалось привычное шарканье дворника.

– Почему кажется, что так тепло, а на самом деле холодно? – жалобно вздохнула Шиа.

Климат Белой империи по-прежнему доставлял ей неудобства, хоть ежедневные дрессировки белого волка и вынуждали волей-неволей проводить по многу часов на улице.

– Видите вон ту карету, с красным верхом? – указал Пьерше на стоящую в отдалении пару лошадей. – Садитесь в неё. Княгиня Брунгервильсс, а для вас, насколько мне известно, приготовлена отдельная лошадь.

С тех пор, как Аурелий по неосторожности дал волю своему гневу, его отношения с Арэйсу окончательно испортились. Княгиня в его присутствии каменела, и из неё невозможно было выдавить ни слова, а Аурелий стремился услать её куда-нибудь подальше, ограничиваясь для этого короткими обезличенными приказаниями.

Страх и неловкость застыли между ними уродливой массой молча проглатываемых эмоций. Шиа всегда ощущала в этом свою вину. В тот день, когда случилась трагедия, она обнаружила Арэйсу после ухода Аурелия обессиленно лежащей в кресле. Вечерние тени сгущались, размывая очертания. Призрачно белели только лицо и кисти рук княгини, придавая ей сходство с брошенной кукловодом марионеткой.