Величие. Книга 2

Она… Олеандра на самом деле не могла сказать, что по-настоящему чувствует. Было невозможно отрицать обвинения графа, потому что в них присутствовало зерно правды, и тем не менее он не понимал главного. Что, полюбив, она уже раскаивалась в том дерзком обмане, что желала становиться лучше ради него… Но заверения в искренности, отчаянные слёзы застряли на полпути в горле. Он бы не поверил им. Даже если бы Олеандра никогда не лгала ему, ни нежность, ни отчаяние не произвели бы на него впечатления: его сердце знало лишь холод и расчётливость.

Как она раньше этого не замечала? Этот мужчина искал себе лишь приятное развлечение… И теперь, ощутив, что она больше никогда не увидит ни задорной улыбки, ни заботливого жеста, ни страстного объятия – только равнодушный, скользящий взгляд, – Олеандра испугалась.

– Но всё же было так прекрасно, – пробормотала она, пытаясь собраться силами, но самообладание ей изменяло.

Ей было жалко себя и вспыхнувшей, но ушедшей надежды на нечто лучшее в этой жизни.

– Всё когда-нибудь кончается, – дипломатично заметил Пьерше и бросил взгляд на настенные часы.

 – Так, мне пора ехать, и мы как раз закончили. Вот, держи, можешь не возвращать.

Олеандра машинально взяла протянутый платок – было в этом жесте что-то настолько грубое, обесценивающее, что не оставалось больше никаких сомнений: это конец, раз и навсегда. Она вышла в мертвенном оцепенении, думая, что больше никогда и никого не полюбит. Что это слишком жестоко, и она не понимает, чем заслужила такую кару.

Затем у неё подкосились ноги, и Олеандра схватилась за стену, словно за край обрыва, чувствуя, как из неё уходит жизнь. Рыдание вырвалось сдавленным хрипом, и, не заботясь более о внешнем виде, она заплакала, до сих пор не желая расставаться с упованием на то, что, может быть, он всё ещё выйдет, всё ещё утешит… но надежда таяла с каждой минутой.

– Ты чего? – Рука, которая её дёрнула под локоть, была жёсткой, чужой и непривычной.

Девушка испуганно замерла, отнимая платок от опухшего лица, и увидела баронессу Шертхесс.

– Нет, неправда, я его любила! Скажите, прошу, скажите ему! – Смутно вспомнив некогда оказанную помощь, Олеандра, как в лихорадке, кинулась к ней.

– Ну и дура, – презрительно хмыкнула баронесса, отстраняясь.

Когда Сепиру зашла, Пьерше лежал в кресле, тоже переваривая сцену. На долю секунды на его лице можно было уловить печаль – не ту, что вызвана горечью раскаяния, а сопряжённую с чувством опустошения.