У красавиц нет души

– «Ходит Кузя серенький

Лапы Кузи беленьки

Хвостик пушистый

Глазки лучисты

Любит Кузя днём поспать

Ночью в игры поиграть»

Мне нравится слушать украинские песни, нравится разговаривать про дедушку, злиться на Сталина, сочинять про кота и помогать лепить вареники. Мне нравится бабушкина длинная седая коса, которую она всегда укладывает вокруг головы, как венок.

Но потом вдруг случается этот день.

Мама забегает в комнату, вслед ей летит толстая книга. Книга, брошенная с яростью маме вслед, попадает толстым корешком ей прямо по голове.

Вдруг у мамы появляется рана, а из раны кровь. Не сильно, но так, что у меня, сидящей на ковре с игрушками, замирает сердце. У мамы кровь. Она что, сейчас умрёт?

– Тверская шкура! – пугает меня из коридора бабушкин голос – Мразь! Чтоб ты сдохла!

Мама опускается на ковёр. Держится за висок.

В комнату забегает бабушка – в спину её погоняет ненависть. Папа иногда заступается за маму. Но сейчас его дома нет.

Мамино лицо искажено. Мне страшно смотреть на неё, я отворачиваюсь.

Мне хочется подбежать к бабушке и мутузить её сухое тело кулаками. Вместо этого, я громко реву. Я хочу, чтобы они помирились и успокоили меня.

– Ребёнка угробишь, тварь! – бабушка указывает на меня пальцем – Чтоб ты сдохла! – повторяет она в который раз, громко уходит на кухню.

– Пошла ты на хуй! – кричит уже мама. Мама задыхается – она тоже ненавидит бабушку. Ненавидеть кого-то тяжело. Мы остаёмся с мамой на ковре, я крепко обнимаю её.

Всё вдруг превращается в сумбур. Мелькают вещи, одежда – закидываются наспех в чемодан, мама натягивает на меня шубу. Кричит бабушка и выхватывает у мамы из рук мой красный нелюбимый, потому что колючий, шарф. Кричит мама. Две женщины – молодая, высокая мама и сухая бойкая бабушка. Мне страшно – прямо передо мной эти две женщины начинают драться. Почему-то я чувствую, что ужасно виновата. Они дерутся из-за меня. Плакать больше не получается. Мне страшно, и я стою, прижавшись к входной двери.

Вот бы нам удалось просто уйти.

Наконец, бабушка отступает перед безбрежной уже маминой яростью.

Будто через мгновение мы стоим в большом полупустом здании. Ленинградский вокзал. За окнами метёт, кидает на стекло белые крапинки, но здесь тепло. Буфет и круглый стол на длинной ножке. Снизу мне видно мамины губы, опухшие, и красные веки, будто она не спала несколько ночей. Откуда-то возникает папа. Папина ладонь на уровне моих глаз, тянется к маминой.