Клиника жертвы

О, как талантливо я изображала счастливую женушку! Как естественно смеялась!

И как, черт возьми, мне хотелось броситься в родительские объятия, плакать и кричать – заберите меня домой!

Но я понимала, что это невозможно. Они решат, что я сошла с ума, любимый зять в три счета объяснит им мою вспышку. Мол, повздорили вчера немножко, вот нашей маленькой неразумной девочке и привиделось бог знает что. Она такая нервная, так остро все воспринимает…

Они не станут сердиться, просто мягко пожурят, напомнят, что я стала замужней женщиной и должна быть сильной и мудрой.

Теперь, скажут они, ты уже не можешь делать из мухи слона и впадать в истерики.

Им так приятно наблюдать нашу семейную идиллию, что они возненавидят меня, если я ее разрушу…

И я вдруг поняла, что эта иллюзия счастливого брака теперь составляет стержень моей жизни. Если не быть, то хотя бы выглядеть.

Оставшись наедине, мы с мужем переглянулись. Я прочла в его глазах облегчение и поняла, что мы превратились в сообщников, я же не выдала его! Мы словно заключили договор: я храню тайну о том, что он меня бьет, а он – о том, что… меня бьет! Ведь страшнее самих ударов для меня был страх, что «люди узнают».

Кстати говоря, он ни разу не нарушил нашего молчаливого договора. В присутствии посторонних это исключительно заботливый супруг… Все, кто нас знает, завидуют моему счастью.

Он повел меня в постель и был даже ласков. Даже погладил мою свежую шишку на затылке и скороговоркой извинился. А заодно и повторил, что я сама виновата.

И мне вдруг показалось, что он испытывает удовольствие, вспоминая о своих вчерашних подвигах.

* * *

Их снова вызвали в пригород, но случай оказался спокойным: обычная простуда. На станции тоже ничего срочного не ждало, и Нейман тихонечко себе ехал, наслаждаясь пейзажем. Раннее утро, смена идет к концу, и мечта о собственном уютном диване близка к свершению.

За ночь сильно похолодало, воздух будто смерзся, и теперь все виделось Нейману словно в хрустале.

Вдалеке причудливое голубовато-белое кружево леса, из-за которого солнце уже показало золотой краешек. А вокруг нетронутое снежное поле, и домики, домики, все одинаково нарядные в зимнем уборе, с симпатичными, уютными подушками снега на крышах. Из некоторых труб поднимался совершенно вертикально в безветренной погоде дым, тоже белый. И он замерзал до неподвижности, как дыхание…

И песня по радио удивительно подходящая: «Серебро господа моего».