Рандеву на границе дождя

– А я хочу общаться с нормальными людьми, которые понимают, что для получения нормальной помощи, а не отписки для страховой компании врача надо правильно мотивировать. И знают, что вопли про прокурора и Гиппократа в протокол правильной мотивации не входят, – засмеялась Полина. – но такие люди понимают и то, что мозги у участковых врачей и скоровиков давно высосаны таким вот быдлом, и идут не в эту помойку, а на кафедру. Да что я тебе рассказываю, ты сам не больно-то увлекался дежурствами.

– Ты знаешь, почему.

– Да знаю, знаю. – Полина обняла его, и Руслану вдруг захотелось самого простого, первобытного человеческого утешения. Не удовольствия и экстаза, а чтобы прильнуть всем телом, растворить в мягком женском тепле свои горести и заботы. В точности по Маяковскому: ночью хочется звон свой спрятать в мягкое, в женское…

– Для веселия планета наша мало оборудована, – продолжил он поэтический ряд, – надо вырвать радость у грядущих дней. Полячонок, ты же в выходные не работаешь?

Она покачала головой.

– Так может быть, поедем куда-нибудь, отдохнем? – Он нежно провел ладонью по ее бедру. – Хочешь, я домик сниму на заливе?

Полина решительно убрала его руку:

– Руслан, мы обсуждали это тысячу раз.

– Слушай, ты прямо как будто из девятнадцатого века появилась…

– Хоть из мезозоя, – отрезала Полина, – смысл один. Если ты хочешь быть со мной всю жизнь, то с удовольствием заявишь об этом, как говорится, перед Богом и людьми. А если не хочешь, то с какой стати я должна отдавать единственное сокровище бедной девушки ради твоего минутного удовольствия?

Руслан кисло улыбнулся.

– Ты мне не доверяешь?

– Доверяю, – усмехнулась она. – поэтому и прошу подождать до свадьбы.

– Полина, но после смерти Оли прошло совсем мало времени, жениться сейчас просто неприлично.

– Разгульный отдых тогда еще неприличнее.

Волчеткин вздохнул. Все-таки Полина много моложе его, и это чувствуется. Они с Ингой плоды еще советского воспитания, и хоть были совсем маленькими, когда Союз развалился, успели еще впитать это безнадежное «я – последняя буква алфавита», произносимое безапелляционным тоном по любому поводу, причем зачастую говорилось это бескорыстно, с самыми добрыми намерениями, в святой уверенности, что сделают добро ребенку, если приучат его игнорировать собственные интересы.

А Полина росла уже совсем в другой среде и с младенчества знала, что никто не позаботится о тебе лучше, чем ты сам.