Погрешность

Замирает, немного разомкнув губы. Дыхание учащается, как и сердцебиение.

Все происходит слишком быстро, в порыве. Губы соприкасаются, а мужские пальцы резво и с толикой боли зарываются в Ульянины волосы, тянут вниз и так же быстро отстраняются. Степан сжимает ее запястья, стаскивает с кресла и, не дернув ни единым мускулом на лице, выставляет ее за дверь.

Никольская не пытается сопротивляться, тело охватывает немой ступор. Срабатывает эффект неожиданности. Оказавшись в коридоре, она закусывает внешнюю сторону запястья и сползает к полу.

Убрав от лица руки, широко улыбается, ощупывает себя ладонями.  Пальцы предательски дрожат. Не узнал. Он и правда ее не узнал.

Глава 2

На кухне горит свет, поэтому, подойдя к дому, Ульяна поочередно поднимает ноги, сгибая в колене, и снимает с них черные туфли на высоком каблуке. Проскальзывает в прихожую воришкой, бесшумно стягивая с плеч кожаную куртку. Аккуратно ставит каблуки на полку и на цыпочках крадется к лестнице. В гостиной, которую она пересекает перебежками, загорается торшер.

Его мягкий свет заливает комнату.

– Ты время видела? – Олеся Георгиевна одаривает дочь испепеляющим взглядом. – У тебя завтра репетиция, как ты только можешь шляться всю ночь невесть где? Тебя утвердили на Одетту, ты хотя бы представляешь зону своей ответственности? Представляешь, насколько тебе повезло? В твоем возрасте это практически невозможно! Другие жертвуют всем, кладут к пуантам жизнь. А ты? И это моя дочь, моя дочь.

Мама грациозно взмахивает рукой, несмотря на то, что злится, несмотря на то, что это жест осуждения.

Даже осуждение в мамином исполнении выглядит усладой для глаз. Элегантно, с каким-то присущим лишь ей шиком. Ульяна поджимает пальчики на ногах, упираясь ладонью в перила. Без слов наблюдает за устроенным мамой представлением. Слушает. Даже делает вид, что внимает наставлениям, стыдится свой безалаберности, потому что проще признать, чем что-либо доказывать.

Мама никогда не изменится, мама реализует в Ульяне свои мечты и надежды.

Она всю жизнь протанцевала в кордебалете, последние партии, но при этом отдала этому искусству душу. Теперь хочет вытряхнуть ее из Ульяны.

– Что с глазами? – пальцы касаются девичьих щек. – Ты пила? Ты что, пьяна?

– Давай поговорим завтра, – Никольская открывает рот, но делает себе лишь хуже.

Олеся Георгиевна впадает в бешенство, разжимает пальцы, смотря на дочь с отвращением.

– От тебя несет вином, как от уличной девицы.