Концерт Патриции Каас. 8. И что дальше (Под Москвой)

И только потом открыла глаза и поцеловала.

– Доброе утро, милый!

– Доброе утро, моя родная. А раньше ты спала без рубашки …

– Можно подумать, что моя рубашка когда-нибудь тебе мешала!

– Но зато она многое скрывает …

– И опять-таки это тебя не останавливало. Что-то не так?

И Тоня стала целовать его грудь, а потом села и одним движением сбросила сорочку.

– Кстати, голышом прогуливаться в туалет мне неловко … Что ты делаешь? Твои руки …

В этот раз они опоздали к завтраку, и Верочка посмотрела на дедю и бабу с укоризной.

УЛЯ, ТЫ ЗАНЯТА?

– Уля, ты очень занята? – высветилось на дисплее пейджера.

– Нет, я иду к тебе. – тотчас ответила Уля и как была, не снимая фартука, пошла в мастерскую Гриши.

Гриша сидел на диванчике, на коленях его лежал незаконченный рисунок, но он не смотрел на рисунок, а сидел, закрыв глаза.

– Что, Гришенька?

Уля подсела к нему поближе, сбросив туфли, забралась с ногами.

Гриша молча обнял Улю.

Тогда она начала говорить – обо всем, о чем придется: о проделках Верочки, о вчерашней заказчице, о нитках, которые никак не подберешь в тон, о своих разговорах с Дашей и Любой, и о всяких повседневных делах …

Гриша взял рисунок и показал его жене.

Старый город с островерхими крышами, лента мертвой реки, а на этой стороне, на набережной сидел человечек. Вернее, сидело что-то, напоминающее человечка, и он портил всю картину – пейзаж оставался мертвым.

И Уля, продолжая своей монолог, стала говорить, что там, наверное, холодно, но нет туч и нет ветра, А где же птицы? Наверное, они улетели на площадь, где их подкармливают.

А вода такая холодная, и так холодно и одиноко сидеть у неподвижной воды. И так неудобно – я бы села вот тут, у камней, они прикрыли бы меня от ветра …

И Уля говорила, говорила, уже чувствуя себя одиноко на неуютной набережной, вдали от тепла, когда ни одно окно не обещает тебе приют …

Гриша вытянул руку и Уля увидела, что по нижней стороне листа бумаги было несколько откидных клапанов – на одном из таких клапанов был изображен человечек.

Гриша отогнул клапан и берег обезлюдел, а рисунок стал еще более безжизненным.

В руке Гриши появился фломастер, но Уля не рискнула пошевелиться и убрать свою руку.

А конец фломастера прицеливался и двигался над листом бумаги, и вместе с рукой Гриши двигалась рука Ули – но она сама еще не ушла из пустоты и холода безжизненного города.

А фломастер одним движением родил птицу над пустой водой и двинулся ниже, к берегу.