Бездна

В первый же рабочий день я понял, что это намного труднее, чем звучит. Посуды хоть и было немного, но стоять возле раковины приходилось постоянно, руки начинали морщиться от большого количества воды и мыла, болеть от постоянных монотонных движений. К концу дня, когда последние посетители покидали кафе, и по залу разносился хриплый звон колокольчика над дверью, я выходил с тряпкой и ведром с мутной водой, начинал мыть.

Карла иногда ждала меня, чтобы вместе мы пошли в соседний бар, где могли пропустить по бутылке пива и паре сигарет.

Она мне нравилась. Она была простая и открытая, ничего не скрывала, смеялась, когда хотела и не признавала ничего, что идёт вразрез с её мнением.

– Ненавижу этих чистоплюев, – говорила она о работниках банков. – Пришла я туда, значит, хотела взять немного денег со счёта. Так они смотрели на меня так, будто я с помойки только что пришла, да и ещё и в грязи обвалялась. Да, я шла с работы, уставшая как собака, а они… делают вид, что они лучше, что они достойны всех благ, а я нет.

– Это нормально, – качал головой я. – Генералы калитки, они считают себя лучше остальных, если работают на чуть более высокой должности. А на самом-то деле все мы знаем, что они ничего из себя не представляют.

– Вот-вот. Деньги-то я, конечно, взяла, и потом они смотрели меня нормально… но сам факт.

– Выпьем за то, чтобы таких снобов не было, – мы стукнулись бутылками и опрокинули их.

Обычно я провожал её до небольшого перекрёстка, откуда она сама перебегала дорогу, не обращая внимания на яркие жучки машин, снующих туда-сюда, и скрывалась во тьме переулка, куда мне она заходить запрещала, говорила, что муж её не поймёт.

Я же её понимал, прекрасно понимал. Ревность – опасное чувство, опаснее многих других. Смертельнее только гнев и зависть.

Возвращаться домой мне приходилось пешком. Я шёл сквозь улицы, смотрел на старые дома, немногочисленных людей с тусклыми понурыми лицами. Шёл и думал о своём предназначении, о своей дальнейшей жизни, представлял, как приедет Элизабет, как мы будем бродить вдвоём через потоки дыма, водосточных труб, ярких окон, грязных луж и огромного зимнего неба.

Но в те моменты я чувствовал себя по-настоящему однако. В животе всё сжималось от осознания того, что, возможно, я навсегда один в этом мире, что все, кто меня окружают – всего лишь люди, которым стало настолько же одиноко, что мы смогли, наконец, сойтись и собираться вместе время от времени. Я боялся, что вновь останусь один.