Мэвр

– Простите, я не…

– Я охочусь в Хагвуле, гэвэрэт Морав.

С губ Юдей срывается вскрик. Руку и голову одновременно пронзает боль, а перед глазами вспыхивает картина. Мужчина в тёмно-сером плаще выходит из дверей Южного крыла и просит её отвернуться.

На Хэше нет плаща. Он одет в шерстяную чёрную водолазку и такие же тёмные штаны. Кажется, она разглядела металлические набойки на тяжелых ботинках.

– Это вы… Вы! На лестнице!

– Да, гэвэрэт Морав. Это был я.

– А тот… тот паук.

– Кизерим.

– Что?

– Кизерим.

– Их? Так это не одно существо?!

– Их очень много, гэвэрэт Морав.

– Где?! В Хагвуле?! Я никогда не видела ничего подобного. Даже не слышала.

– Вы и не могли. Потому что в Хаоламе кизеримов крайне мало.

– Тогда…

– Я здесь, чтобы кое-что вам рассказать, – прерывает поток вопросов Хэш. – Похоже, вы пришли в себя. Хотя бы отчасти. А значит готовы воспринимать новую информацию. Вы ведь готовы?

Юдей кивает. Ей хочется сесть, и она пытается опереться на руки, но те хоть и дёргаются, но совсем её не слушаются.

– Простите, мар Оумер, не могли бы вы…

– Конечно.

Гигант встаёт и тянется к чему-то у изголовья кровати. Механизм лязгает, спинка плавно поднимается всё выше и выше, пока Юдей не «садится». Рука пришельца настолько близко, что она не сдерживает порыв – вытягивает шею и быстро принюхивается к его коже.

Ничего.

Пахнет одежда – смесью порошка, цветочной отдушки, жареного мяса и смолы. Но больше ничего.

«Не может быть», – думает Юдей, пока Хэш возвращается на место.

– Так лучше?

– Да, спасибо.

Ей не нравится слабость, но чего можно требовать от тела, которое не двигалось почти месяц? Удивительно, что оно вообще делает хоть что-то.

– Хорошо. Может быть, вы зададите мне какие-нибудь вопросы? Так будет легче.

– Д… давайте. Вы назвали то чудовище…

– Кизерима.

– Да-да, вы назвали чудовище…

– Гэвэрэт Морав, прошу. Не чудовище, не монстр, не тварь. Кизерим. Мы здесь называем этих существ кизеримами.

– Простите, вы не могли бы снять очки? – просит Юдей. – Тяжело разговаривать с человеком, когда вместо глаз смотришь в блестящие стекляшки.

На деле стёкла очков матовые. Они целиком поглощают свет и напоминают скорее два иллюминатора, смотрящие в бархатную южную ночь.

Хэш замирает. Проходит минута. Кивнув самому себе, он стягивает очки с лысой головы. Юдей охает.

Ей часто говорили, что у неё «золотая пыль» в радужке.