Молох

Но почему же ей даже в минуты взрыва страсти не хватает такта? Постоянные напоминания моего подчиненного положения, вечно слова «разрешение», «послушание», «уважение» на устах!

Принцесса вытерла глаза, обернулась и просто сказала мне:

– Это нехорошо с вашей стороны!

Эти слова нашли дорогу к моему сердцу. Мне пришло внезапное желание проделать над нею и собой сложный психологический опыт. И я сам превратился в йенского студента, которому его подруга с исколотыми иглой пальцами делает по его возвращении беспричинную сцену.

Я взял длинные, не ведавшие уколов иглы пальцы красивой, породистой руки принцессы; эта рука слабо сопротивлялась, но я крепко держал ее.

– О, мой большой друг! – шепнул я.

Эльза улыбнулась. Она любила это обращение, которое однажды пришло мне в голову; она находила в нем, не знаю какую, французскую изобретательность и остроумие.

– О! – сказала она. – Это мило, что вы снова зовете меня так!

Мы уселись рядышком на диванчике близ окон.

– Я поняла, – заговорила опять принцесса, – насколько ваше присутствие необходимо для меня, как только опять зажила без вас прежней жизнью. С тех пор как вы со мной, я чувствовала себя опьяненной, не отдавала себе отчета в действительности. Моя тюрьма нравилась мне, потому что я разделяла ваше любопытство ознакомиться с нею. А прежде меня ничто не интересовало… Разве не видела я всего этого с детства? Пышный дворец, громадные залы, приемы… Вам, юному парижанину, никогда не бывавшему при дворе, все это казалось новым, и меня забавляло показывать вам все достопримечательности замка, дать вам возможность проникнуть в жизнь принцессы и самой проникнуть в вашу жизнь, которой я не знала… И все вокруг словно ожило для меня после пятнадцатилетнего сна!.

.

Она остановилась и взглянула на меня, Все, что она говорила мне, было действительно прелестно.

Я поблагодарил ее и ободрил продолжать далее, прикоснувшись губами повыше браслета, охватывавшего ее правую руку. Она положила мне на плечо левую руку и продолжала:

– А Макс, мой маленький Макс, который так любит вас и так мило говорит: «Господин Луи Дюбер – мой соотечественник!» Ведь он любит ваш язык и вашу страну, это – живой портрет деда Эрнста, получивший вдобавок от меня в наследство много сердечности.