Я до меня

Насекомых, порхающих во время сна над моим лицом, и одежду, которая была настолько грязной, что уже не отстирывалась. Но тогда я ничего не мог с этим поделать.

И второе достоинство рабыни – она умела хорошо готовить. Ее суп с ребрышками и корнями лотоса сводил меня с ума. Хотя у меня и были слуги, но ее забота вызывала какое-то особенное ощущение в груди, там, где сердце, которое я никогда раньше не испытывал. Я не переживал, что она может отравить меня ядом. Дом был под охраной, да и она сама шагу не могла ступить без присмотра.

Поэтому без колебаний всегда брал палочки для еды из ее рук. Сегодня же я захотел, чтобы она присоединилась к моей трапезе.

– Я собираюсь это все съесть, выглядит и пахнет аппетитно… Ты тоже можешь со мной поесть.

– Йорико.

– Не понял?

– У меня есть имя, Йорико. – Меня так позабавило, с каким серьезным видом она это сказала, что я рассмеялся во все горло.

– Ты же моя рабыня, почему я должен называть тебя по имени?

– Я просто сказала. Вы ничего не должны, – сказала она, опустив глаза.

– Неважно, что ты имеешь в виду. Никогда больше не произноси свое имя, я не хочу больше это слышать, – сказал я резко холодным тоном.

– Хорошо. Простите, – прошептала рабыня, с сожалением закусив губу и продолжая смотреть вниз. Как бы она ни была унижена, она никогда не проливала слез.

Я прекрасно понимал, что все это время она терпела, лелея надежду, что ее близкий человек жив и вернется. Надежда и терпение… две самые мягкие подушки, на которые мы можем в лишениях положить голову.

В ее же случае это была и единственная собственность, которая ей принадлежала. Которая не давала забыть, что в мире есть места, где можно дышать свободно. Что в ней есть то, до чего не добраться… То, что не тронут. И это только ее и ничье больше. Надежда. Но придет время – я лишу ее и этого.

***

Прошел год. Я полностью привык к ее присутствию в моей жизни. Однажды я задал вопрос, который давно меня посещал:

– О чем ты думаешь каждый день?

– О покое… свободе. – Задумчиво глядя куда-то вдаль, ответила она еле слышно.

Я положил голову ей на колени и удобно устроился. Ее тонкие пальцы почти невесомо порхали по огромному дракону, распластавшемуся цветной татуировкой на моей спине. Дракон чешуйчатыми кольцами обвил ствол цветущей сакуры, впиваясь в него когтями. Моя рабыня, молча, еле касаясь, обводила кончиками пальцев каждую чешуйку дракона и каждый иероглиф. Я поднял голову и посмотрел на ее лицо. – По крайней мере Такеру жив.