Колдунья-индиго

На голове теперь отсутствовали макароны, а волосы приняли свой естественный золотистый цвет и свободно ниспадали на плечи хозяйки. Чудовищные лосино-галифе были отправлены в отставку, и их заменили джинсы, правда, тоже очень модные, с двумя дырками спереди на каждой штанине. В джинсы была заправлена белая рубашка. Панову захотелось как следует рассмотреть лицо девушки, поздороваться, поинтересоваться ее здоровьем и (память-то девичья коротка) напомнить ей о себе.

Юлия медленно шла в направлении своего собачьего питомника, Глеб, хоронясь за кустами, быстро ее обогнал и двинулся навстречу по той же аллее.

Вблизи Юлия напоминала прекрасную лунатичку. Лицо ее побледнело, но, освобожденное от страшного макияжа, стало еще красивей. Огромные голубые глаза смотрели на Глеба, хотя вряд ли что-то видели. Во всяком случае, Юлия его не узнала. Глеб поздоровался, пухлые алые губки шевельнулись в ответ, но до пановских ушей не долетело ни звука. Той же неуверенной походкой сомнамбулы девушка прошла мимо своего неузнанного спасителя, а Панов, постеснявшись строгих профессоров, не решился пристроиться к процессии, но вновь за кустами ее обогнал и продолжил свои наблюдения из-за зеленого укрытия. Чем ближе Юлия подходила к вольерам, тем увереннее становилась ее походка. Видимо, приветственный лай, вой, визг и скулеж ее мохнатых питомцев, почуявших хозяйку, казались ей слаще фуг Баха, концерта для скрипки с оркестром Бетховена и хитов современной поп-музыки во всем их разнообразии. А непосредственное общение с элитой собачьего сообщества, по ее указаниям выпущенной служителем из вольеров, подействовало на болящую благотворнее любых медицинских процедур. «Хорошо еще, что не выскочила вся псарня, – подумал Глеб, – а то бы благодарные Жучки и Шарики зализали свою благодетельницу до смерти!» Но и ограниченного контингента хвостасто-языкастых поклонников оказалось достаточным для чудесного выздоровления больной. Юлия окончательно воспряла духом, деловито отдавала распоряжения служителю и ветеринару, самолично оказывала особо запаршивевшим псам медицинскую помощь и награждала лакомством из услужливо поднесенного служителем огромного ведра всех мохнатых пансионеров, не дискриминируя никого, даже последнюю шавку. Эскулапы радостно констатировали несомненное исцеление больной, причем психолог открыто торжествовал, психиатр смущенно разводил руками.