Эра смерти. Эра империи

Щеки и уши у него покраснели от ветра, из носа текло, а опущенные вниз уголки рта выражали отчаяние. Нолин стойко выдержал прощание и бросил на могилу горсть земли. Он выполнил свой долг. Эгоистично было бы задерживать его здесь, хотя возможность держать его за руку успокаивала Персефону.

– Да, – сказала она. – Спасибо.

Она почувствовала, как он отпустил ее, услышала торопливые удаляющиеся шаги сына.

– Не задерживайтесь, госпожа, – сказала Джастина. – Холодает.

– Да, – не оборачиваясь, ответила Персефона.

 – Это правда.

Когда Джастина увела Нолина, Персефона осталась в поле одна. На похороны вообще мало кто пришел. Персефона всегда считала, что, когда Падера наконец отойдет в мир иной, ей устроят пышные проводы, но та пережила всех. С ее смертью закончилась целая эпоха. Старуха была последним истинным осколком прошлого – эпохи каменного оружия и богов за рекой.

На похороны пришли двое сыновей фермера Уэдона, Брент и Оскар, теперь уже мужчины, и Хест, дочь Вив Бейкер и невеста последнего оставшегося в живых Киллиана.

И, конечно, Хэбет – ее неизменное утешение. Все они родились в Далль-Рэне, но были слишком молоды, чтобы помнить, каким он был. Они лишь одной ногой стояли в старом мире, но опирались в основном на другую ногу. Миновали дни, когда зимой все собирались в чертоге послушать сказания Мэйв о Гэте из Одеона. Никто теперь не сидел плечом к плечу с друзьями и соседями при мерцающем свете, не делился жареным барашком. И уверенность, которую давало знание, что завтрашний день будет таким же, как день сегодняшний, уже не вернется.

Никого не осталось.

Персефона рухнула на колени, стискивая на шее ткань бреконморы.

Падера, Рэглан, Манн, Мэйв, Сара, Дэлвин, Гэлстон, Ария и… нет, только не они!

Персефона покачала головой. Ее не покидала надежда, что те, кто ушли в болото, вернутся, ибо так сказал ей Малькольм. Это странное заявление даровало ей невероятно тонкую нить, за которую она держалась. Как бы абсурдно это ни звучало, Персефона вцепилась в эту надежду, словно лишь она отделяла ее от грани безумия.

Но с каждым днем даже эта надежда ослабевала, нить истончалась.

Персефона повернулась в сторону лагеря и вздохнула:

Почему я чувствую себя такой одинокой, хотя в лагере полно народу?

Она любила Нолина, Джастина стала для нее благословением, а Хэбет – утешением. Они помогали ей жить дальше, но те, кого она любила больше всего, те, рядом с кем она сражалась и проливала кровь, ушли.