Эра смерти. Эра империи

– По правде говоря, я начинаю тебе верить, но это так раздражает. Почему Малькольм просто не пошел с нами?

– Не мог, – ответила Тресса. – Он мне об этом говорил. Он бессмертный. С Мьюриэл та же история. Сюда пускают только мертвых.

Этот сукин сын меня проклял, – вспомнила Брин слова Мьюриэл. – Подарил вечную жизнь. Я его ненавижу.

И тут все встало на свои места. Все фрагменты сложились в идеальную, ужасную, упорядоченную картину.

Мьюриэл сказала: «Я его ненавижу. Всеми фибрами души».

Мать Брин говорила: «Ни наше существование, ни мир не должны были быть такими. Мир сломан, и мы продолжим так существовать, пока его не починят».

Дроум поведал: «А потом жадность и высокомерие Уберлина положили всему этому конец».

Но главным изобличающим фактом было признание Малькольма в том, что это он сломал мир.

От следующей мысли Брин едва не задохнулась.

О, благословенная Мари! Да ведь Малькольм и есть Уберлин!

– Наверное, в этом есть смысл, – сказала Мойя.

Брин ошарашенно подняла голову, но быстро поняла, что Мойя отвечает Трессе. Не важно. Наконец она сообразила, что, по мнению Дроума, ей нужно было знать.

Малькольм – бог зла.

Дождь перестал долбить камень киркой и посмотрел на нее:

– Ты свободна.

Глядя в узкую щель, Мойя дожидалась Голла. Гигант не стоял на месте. Он бесцельно расхаживал туда-сюда, иногда останавливаясь без всякой видимой причины, а затем переходил на другое место.

Одноглазое создание то и дело било себя по голове, кашляло или наносило удары по воздуху. Наблюдая за ним, Мойя пришла к выводу, что он не намного умнее камня.

Да еще этот его единственный глаз… По правде говоря, глаз более всего беспокоил Мойю. Мало того, что у него нет пары, так он еще и слишком большой. И дело не в том, что глаз больше головы Мойи, а в том, что его пропорции не соответствовали голове Голла. Глаз занимал чересчур много места, размещаясь посередине лба и спускаясь ниже того места, где должен был находиться нос.

Это уродство дополнял безжалостно зубастый рот, и оба органа едва умещались на яйцеобразной голове Голла.

Роан назвала задумку, которую они намеревались осуществить, планом, ибо так работал ее мозг. Мойя считала это отчаянной авантюрой, потому что так она относилась ко всему. Большую – и лучшую – часть своей жизни она провела, совершая один безрассудный поступок за другим.