Шанс для неудачника

Дрожащие веки поторопились устранить болезненную сухость глаз и резко затянули видимость для серо-голубых очей безумца.

Вот так исчезла за секунду надежда на привычное утро будущего воскресенья, когда ты спишь до самого обеда будто мёртвый. Полежать в своей постели ещё раз не получится, когда на скорости врезаешься в мгновенное препятствие. Что это оказалось – гонщик не успел узнать. Понятен лишь итог всей быстротечной гонки – короткая земная жизнь мальчишки подошла к концу.

* * *

Толпа ребят приблизилась к месту трагедии. Помимо школьников свидетелем аварии успели стать и посторонние пешеходы из числа взрослых граждан, кто выходил из торговых пристроек, что соседствовали с домами, расположившихся вдоль Шаимского проезда. Субботний день, как всегда, высвобождал кучу народа на улицы. Разноголосица молодых и взрослых реплик перемешалось в общем гуле. Разлетевшийся вдребезги цветастый мотоцикл не привлекал ничьих взоров, ведь его былое эстетическое совершенство уже ушло в прошлое, а его наездник, возможно, потерял своё будущее навсегда.

Лёва, лучший друг Эмиля, прорвался через толчею и подбежал вплотную к телу, но один лишь вид его вызвал оторопь. Переломанные руки и ноги в неожиданных изгибах оставались неподвижными; кожа лица пострадавшего приобрело рваные раны и оттого покрылось кровавой маской. Было удивительным, что череп оставался не раскроенным на мелкие частички.

Отбросив оцепенение, мальчик Лёва осмотрел вокруг людей, ища лишь взрослых.

– Помогите! – Глаза уже покрылись влагой. – Вызовите скорую помощь!

– Уже звоню, – раздался голос, принадлежавший женщине за пятьдесят.

– Пацаны, за ним присмотрите и не отходите. – Испуганный Лёва встал и взглядом нацелился на их родной пятиэтажный дом. – Я сбегаю за его матерью.

* * *

Мать ребёнка безостановочно плакала.

Опалённый возможной утратой рассудок женщины и вся внезапность этой трагедии совершенно не помогали поверить в благополучное спасение, но руки держали кровавую смесь из одежды и плоти, помогая нести её до ближайшей больницы. И чем ей дольше приходилось идти, тем громче становился её собственный плач, переходящий в пронзительное рыдание; здесь каждая секунда промедления порождала новую волну ощущения безысходности.