Клинком и словом

– О чем?

– О жизни твоей, Вербен, – завопил брат Пяст.

Он врезал кулаком в дерево ворот. Белое лицо, иссеченное черными полосками теней, отшатнулось от решетки. Следом вновь громыхнули запоры. Скрипнули петли. Из-под седой брови на него вытаращился подслеповатый глаз.

– Пяст?

– Он, милостью Тримира, – хольд расплылся широким лицом в вымученной улыбке.

Старик в длинной рубахе до колен, переступил босыми ногами, распахивая дверь полностью, почесал бок.

– Смотри ты, – буркнул удивленно.

 – Не прикончили еще.

– Жив еще, Вербен. Жив, – он нетерпеливо потянул створку двери на себя.

– Хотел чего?

– На один простой вопрос ответ нужен.

– Их у тебя в последнее время прибавилось, – хмыкнул тот. – Один другого проще, а ответы на них с каждым разом страшнее. Есть у меня подозрение, что именно этот и будет твоим последним.

– Не кличь беду, старый хрыч. Накаркаешь еще.

– Входи, чего уж там, поговорим.

Разговор Пяста с седым старцем был долгим, и закончился только на следующее утро.

Посланцы из-за Волмы ждали его у ворот. Один из них протянул ему обрывок бересты с небрежно нацарапанными линиями.

– Уло? – спросил второй. – Мешок с телом у него был с собой?

Старший тайного сыска испуганно кивнул, разглядывая странный рисунок.

– Карта, – третий верховой отбросил капюшон и окинул хольда насмешливым взглядом. – Заберешь его, если похоронить захочешь.

У Пяста подогнулись колени. Едва троица скрылась за деревьями, как он с позеленевшим лицом развернулся обратно к обители и загремел кулаком в дерево ворот.

Вербен выпучил на него глаза.

– Когда ты уже угомонишься? – завопил со злостью.

– Заткнись! – коротко бросил Пяст. – Забыл спросить кое-что. Это точно последнее. Всечета помнишь? Который в Герсике наставником у послушников был.

– Ну, – задумался старец, поглаживая бороду. – Помню. Давненько о нем вестей не слышал. Помер, наверное, в монастыре Тепта.

– Мог он мне лгать?

– Тебе? – Вербен прищурился через решетку.

 – Я бы удивился обратному.

Солнечный свет проклюнулся сквозь утренние сумерки, когда Петера добралась до старой гати на окраине Пограничья. Проход над бездонной трясиной, различимый только для наметанного глаза лесного жителя, еще скрывался в серой пелене. Она надеялась, что точно помнила, где через каждые пять десятков шагов над шевелящимся под ногами зеленым ковром мха торчала вешка.