Клинком и словом

Вытянул из чересседельной торбы завернутый в чистую рубаху сахарный леденец, что неожиданно для самого себя несколько дней назад купил на пристани Крени у лоточника. Замер на миг: девчушка-то в девицу давно превратилась. Хоть и на мальца-подростка больше коротко остриженным волосом смахивает, но лицом вышла на загляденье, а красота тела и через мокрую рубаху просвечивает. Петера едва заметно приподняла брови от удивления, приняла подарок, но стремя не отпустила, вцепилась пальцами и смотрела так жалобно, что он не выдержал и рыкнул:

– Хоронишь кого?

Она как-то обреченно вздохнула, коснулась подбородка, засучила пальцами, словно нить на веретено мотала.

– Хорлай? – он напрягся.

Петера дернула уголком губ, испуганно замотала головой, трижды открыв и закрыв ладонь. Показала куда-то вдаль и махнула рукой. Далеко, мол, они. Затем опустила руку вниз, указывая пальцем себе за спину. Улыбка осветила ее лицо, когда она притронулась к вороту рубахи.

– Войдан? – тут уж Тешин помрачнел, заерзал в седле, когда Петера слегка притопнула ногой.

 – Здесь?

Она умоляюще прижала ладони к груди: назад надо, в Кирвен.

– Сама прячься, – он усмехнулся, наклонился, погладив ее светлую макушку, слегка потянул клинок из ножен, повернув ухо в сторону недалекой Чармы.

Поостеречься сказал, чтобы собственную тревогу скрыть. Девице-то, вон, совсем не боязно. Ей Войдан чуть ли не роднее, чем собственный отец. Ишь, улыбка до ушей рот растягивала, как имя услышала.

Сама-то и произнести его никогда не сможет. Приносила сорока на хвосте слухи, что несколько лет назад загнал дозор из Плиссы немую девчонку в непролазную трясину, а потом… потом, грязную и перепуганную до смерти, за день домчал до Вилони, где Войдан купил для нее пару рубах, вышитых красным узором по рукавам, и целую корзину медовых сладостей у восточных гостей. Следующим утром Петеру, ошалевшую от счастья, нашел по звуку зовного рога сам Голва, а молодой старшина дальних дозоров Плиссы небрежно подбоченился, когда взбешенный отец полез на него с мечом, двинул папаше в ухо, бросив в грязь, и посоветовал больше дите не бросать. В следующий раз, сказал, к самой иларис Озаре на коленях приползешь просить, чтобы вернули, а ведь не отдаст никто.

Он тогда резко дернул поводья, а она бежала рядом, пока не споткнулась о старую кротовину, поросшую высохшей травой и опутанную бесконечными темно-рыжими нитями муравьев.