В поисках Гипербореи

Не знаю, что именно заставило меня зайти к нему. Я был уверен в пагубности этой идеи, когда переступал порог, но не мог остановиться. Это был странный сплав злорадного торжества и любопытства.

Он сидел на кровати, уставившись в стену. Пунцовое лицо, порванная рубаха, взъерошенные редкие волосы.

– Андрей Вениаминович, извините, что беспокою, – начал я, бесцеремонно разглядывая перевернутую вверх дном каюту и ее хозяина, – делать все равно нечего, может, мне начать работу над фильмом?

Он медленно перевел отупленный взгляд на меня и замер, совершенно потерянный.

Затем тряхнул головой, вскочил, и направился к двери.

– Не сейчас! – хлопнул он меня по плечу и вихрем унесся по коридору.

«Так тебе и надо!» – ехидно ухмыльнулся я.

Не успел выйти в коридор, как налетел на Юлю

– А Вениаминович где? – растеряно пробормотала она.

– Убежал. У него тут была свара.

– Опять старая мегера скандалила, – улыбнулась она.

Я даже расстроился. С такой легкостью она произнесла эти слова.

– Идем, отдам тебе флешку, – махнула она рукой.

 – Мы, кстати, причалили. Пойдем на берег, хоть развеемся.

Мы вышли на палубу и увидели небольшой пестрый норвежский городок. Маленькие, словно игрушечные, домики у подножия массивных лысых холмов. Разномастные, красные, желтые, серые, бежевые, будто грибы, они усеяли припорошенный снегом берег.

– Не больше часа, – прикрикнул нам капитан.

Городок был совсем крошечный, и мы решили просто прогуляться по бетонному пирсу и небольшой набережной.

Я по привычке достал камеру и начал снимать все вокруг. В один из кадров попала Юля. Она улыбалась. Заметив камеру – принялась позировать. Сперва на фоне городка, затем темного норвежского моря, а затем фон совсем исчез, и я наконец-то смог разглядеть ее.

Милое курносое овальное личико, усыпанное веснушками, и серо-зеленые глаза. Желтые зимние ботинки, облегающие темно-синие джинсы на тонких ногах, темно-зеленая куртка. Из-под вязаной зеленой шапки вырвались ярко-рыжие кудри.

Она показалась мне симпатичной еще дома, но только сейчас я смог рассмотреть ее красоту.

Будто линза камеры устраняла весь назойливый шум окружающего мира, помогая сфокусироваться на важном. Все, кроме изображения, переставало существовать.

Камера не была для меня простым инструментом, она была дверью в идеальный мир, где нет будущего и прошлого, а только настоящее, навсегда запечатленное на снимке, и не подверженное забвению.

Мы, люди, додумываем увиденное.