Река моих сожалений

На запястье правой руки Ганна была похожая надпись: REAL FATHER. Эти памятные, скрепляющие нас слова мы решили набить вместе, осознав, что нас объединяют такие же чувства, как между сыном и отцом.

А слово REAL должно было развеять сомнения и укрепить наше убеждение в этом.

Убеждение? А может, мы сами пытались убедить в этом друг друга? Быть может, если бы это шло от души, от сердца, если бы стало неотъемлемой частью наших жизней, мы бы не считали это убеждением? Размышления об этом придавали кисло-горький привкус нашим отношениям.

Казалось, что они на грани.

Когда мы встретились с Ганном впервые на кастинге моего первого рекламного ролика, он сказал мне: «Если бы мой сын был жив, он бы походил на тебя».

«А если бы я не был на него похож, ты бы прошел мимо?» – хотелось мне спрашивать его каждый раз, когда мы ссорились. Но это разрушило бы наше доверие друг к другу навсегда, и я бы уже никогда не был для него настоящим сыном, а он для меня – настоящим отцом.

Со временем я стал замечать, с какой болью Ганн смотрит на эту памятную татуировку.

«Кого я обманываю?» – спрашивало его выражение лица.

Я не знал, жалел ли он о том, что решился на это, хотел ли стереть наше совместное «клеймо», не пытался ли убедить себя в том, что я – это его умерший сын.

И вот прямо сейчас, в центральной больнице Лос-Анджелеса, медленно умирала его дочь, все из-за того же диагноза: рак. Говорят, что лекарство от него нашли, но утаивают от обычных людей.

Все дело в деньгах: не лучше ли выкачивать зелень из «живых трупов», нежели за гораздо меньшую сумму дать им ключ к жизни?

– Ты идешь со мной? – прервал мои размышления Ганн.

Он не выглядел злым, в его голосе не слышалось грубости, но достаточно было взглянуть в его серые тяжелые глаза, чтобы понять: мы думали об одном и том же.

Не дожидаясь моего ответа, Ганн развернулся и вышел в коридор. Он знал, что я захочу пойти с ним. И совершенно неважно, куда именно.

Я давно стал его «хвостом», тылом, подушкой безопасности от скверных мыслей, заполнителем душевной пустоты. Кто-то затапливает ее напитками, наркотиками, случайными связями и вечеринками, а кто-то, как Ганн, просто разговаривает со мной и улыбается. Даже наши ссоры и споры из-за моего поведения, кажется, ему нравились, потому что это увлекало его, пробуждало в нем желание посвятить себя чему-то, давало новые цели для того, чтобы жить.