Ягда. Огонь в тени

Мария вдохнула полной грудью, боль показалась сильней. Стёпушка плакал уже навзрыд, и мать продолжала висеть на одном локте, осторожно укачивая его.

– Вот народец! – крикнул Стас, входя в дом. – Машка! Глянь, какой подарочек подкинули!

Он зашёл в комнату, держа в руках свёрток из старых тряпок. Мария выпустила из рук сына, потянулась к мужу. Тот, не раздумывая, сунул ей находку. Сердце её замерло. Сморщенное младенческое личико казалось безжизненным. «Ни кровиночки!» – испугалась женщина. Она приблизилась щекой к крошечному носику.

Затаилась, пытаясь уловить тонкую струйку дыхания. «Пожалуйста!» – ныло в груди.

– Чхи! – капли влаги брызнули ей на кожу.

– Слава Богу! – выдохнула Мария. – Живая.

– Да видно, больная, – бубнил Стас. – Надо её в сельсовет. Там уж пусть сами определяют.

Мария вскинула глаза на мужа. Непонимание первых секунд быстро сменилось гневом.

– Чего? – попытался защититься мужчина, уже зная, что проиграл.

Она всё решила. Сразу и бесповоротно.

– Да провались оно! Как будто нам этого горя мало…

Он бросил на сына беглый взгляд, брезгливый и нелюбящий.

Так он смотрел на Стёпу с тех пор, как понял, что мальчик болен. Тут же отвёл глаза, смачно сплюнул и вышел из маленькой комнатки.

Мария делала вид, что не замечает. Она улыбнулась Стёпушке, который давно перестал плакать и на удивление внимательно оглядывал гостью. В том, что это девочка, у матери не было никаких сомнений. «Дочка!» – кипело на губах такое желанное слово.

– Хорошая твоя сестричка, а, Стёпушка? Ты уж береги её, нашу Варюшку.

Стас

Весна 1994 года

Стас торопился. Прислушивался поминутно, но оглядываться боялся. Всё казалось, кто-то уже бежит следом. Только вот некому там. Малой глупый, а Машка… Не оставит же она ребёнка одного. А с ним поплетётся, так это ноша. Тяжело и медленно. Он же увалень несмышлёный. Да и не хватится она сразу. А как хватится – уже не нагонит. Устроит истерику, даже скандал. А он что? Он соврёт, что снёс в сельсовет, а там отправили в край.

Или сказать, что сам повёз? А то не поверит ведь, начнёт узнавать. Расспрашивать. Сама пойдёт к главе. Тот только руками разведёт, не видел, мол, никакого ребёнка. Слушать даже не станет. Но она-то поймет. Поймёт, зараза, почует неладное. Это только сельские её за душевнобольную принимают. Стас знает лучше. Он с ней живёт. От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок.

Он заглянул в свёрток. Девочка спала. А, может быть, только делала вид, что спит.