Молли и кошачье кафе

– Господи, мама, зачем ты вообще хранишь все это барахло, – бурчал он, и до моего слуха доносился громкий шлепок – это очередная стопка бумаг отправлялась в мусорную корзину.

Через некоторое время у него зазвонил мобильник, и, выругавшись под нос, Дэвид полез за телефоном в задний карман.

– Привет, Пэт! Да у меня тут буквально завал! За восемьдесят лет тут скопились горы хлама – и это только первая комната!

Дэвид привстал и закрыл дверь – наверное, не хотел, чтобы Марджери слышала разговор.

Ну а я, затаившись в коробке, ловила каждое слово.

– Нет, я ей еще не говорил. Я знаю, знаю, – по голосу я поняла, что Дэвид раздражен. – Но надо дождаться подходящего момента, а то она с ума сойдет. По крайней мере, я уже начал с мусора. Выкину хоть часть. Да скажу я ей! Да, понял, я не тяну. Но ты же знаешь, как для нее важно быть независимой.

Я почувствовала тревожный укол и ощутила, как беспокойство все сильнее завладевает мной. Я не представляла, о чем это Дэвид все никак не поговорит с Марджери, но не сомневалась – этот разговор ее огорчит.

Продолжая лежать неподвижно, я надеялась, что Дэвид скажет еще что-нибудь, что прояснит ситуацию, но, видимо, этот разговор был ему в тягость, и он скоро закончил, бросив: «Ладно, мне еще со всем этим разбираться. После поговорим».

В течение нескольких недель после этого он регулярно появлялся у нас. Входя, он кричал из прихожей: «Мамуля, привет, это Дэвид! Пришел помочь тебе с уборкой».

Но это была вовсе не «уборка»: я видела, как он опустошает дом, комнату за комнатой. Вновь и вновь он забивал багажник своей машины покрывалами и шторами, мешками старой одежды и кипами бумаг, уверяя Марджери, что все это ей совсем не нужно и кроме как на свалку никуда не годится.

Марджери была слишком растеряна и напугана, чтобы возражать. Чаще всего она уходила в другую комнату, только чтобы не видеть, как роются в ее пожитках. Иногда она смотрела на свои вещи, отложенные сыном для благотворительного магазина, – и я видела тоску в этом взгляде.

Я же, наоборот, кипела от ярости. Как он смеет являться к нам и решать, что можно, а что нельзя Марджери – а, следовательно, и мне! – держать в собственном доме? То и дело я обнаруживала, что еще одна из моих любимых вещиц – то ветхий, поеденный молью коврик для пикников, то скамеечка для ног, обтянутая джутом – исчезли из дома без моего ведома.