Шторм страсти

Требовал ли он непомерных выкупов, чтобы поддерживать на должном уровне окружающее его великолепие, или просто был слишком богат, чтобы забыть цену денег? Габриэлю оставалось лишь молить Бога о том, чтобы негодяй согласился обсудить цену свободы своей пленницы.

Габриэль по-прежнему бегло говорил на местном диалекте, что несказанно поразило слуг. Возможно, именно поэтому мажордом тотчас же отвел его к своему хозяину. Они вышли из дома, миновали сад и оказались в зверинце, поражавшем разнообразием обитателей.

Справа доносился трубный рев слонов, а над одной из стен виднелась голова жирафа, мирно объедавшего листья с деревьев.

О животных было забыто, едва только Габриэль оказался в открытом со всех сторон павильоне, где восседали с полдюжины богато одетых алжирцев. Мощный широкоплечий мужчина, сидевший в самом центре, обернулся посмотреть на новоприбывшего, и при виде его лица ноги Габриэля приросли к полу. Имя Малек было не таким уж редким, и он никак не ожидал увидеть здесь того, кого всячески старался забыть.

На одно короткое мгновение оба словно окаменели, потом, собрав волю в кулак, Габриэль отвесил учтивый поклон.

– Правитель Малек, благодарю за оказанную мне честь. Я проделал далекий путь из Англии, чтобы обсудить условия освобождения леди, которая в данный момент находится под вашей опекой.

Малек явно насторожился и обратился по-арабски к гостям:

– Смотрины окончены, друзья. Благодарю вас за визит.

Один из гостей недовольно сдвинул брови:

– Означает ли это, что женщина не для продажи?

– Над этим мы еще подумаем.

Малек поспешно проводил гостей до дверей, и пока те расходились, возмущенно обсуждая столь неожиданно закончившиеся смотрины, Габриэль оглядел павильон и опять буквально впал в ступор, но на сей раз от представшей его взору обнаженной девушки. Вернее – почти: ее безупречное тело прикрывала прозрачная шелковая ткань, которая не скрывала, а скорее подчеркивала наготу.

Отливающие золотом волосы и изящные черты лица подтвердили подозрение Габриэля, что перед ним леди Аврора. Только теперь она не улыбалась, как на миниатюрном портрете внутри медальона: в ее голубых глазах застыло странное выражение отрешенности, а лицо начала заливать жгучая краска стыда и унижения. Казалось, она вот-вот лишится чувств, но даже в таком неприглядном виде она оставалась поразительной красавицей.

На полу лежала смятая черная накидка.