Сердце предательства

Здесь имелись крючки для полотенец и даже еще один половичок Дихары, чтобы не стоять на голом полу.

Когда я вернулась в комнату, Каден спустил с потолка светильник и прикрутил в лампе фитилек. В золотистом мерцающем свете единственной свечки я забралась на узкую койку и долго лежала, глядя в потолок, по которому плясали длинные тени. Снаружи завывал ветер, хлопал деревянными ставнями. Я натянула шерстяное одеяло до подбородка. У эмиссара и то больше шансов дожить до конца месяца, чем у тебя.

Я перевернулась на бок и свернулась клубочком.

Каден лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. Одеяло закрыло его лишь по грудь, плечи были обнажены. Мне были видны шрамы, о которых он говорил, что они не имеют значения, но отказался о них рассказывать. Я подвинулась ближе к краю койки.

– Расскажи мне о Санктуме, Каден. Помоги понять твой мир.

– Что ты хочешь знать?

– Всё. Про наместников, братию, про всех, кто еще здесь живет.

Каден повернулся ко мне лицом и приподнялся на локте.

Он рассказал, что Санктум – это сердце города, его защищенная часть, неприступная крепость, в которой находился Совет, правивший Вендой. Совет состоял из Легиона наместников четырнадцати провинций, десяти рахтанов – элитных гвардейцев Комизара, пяти чивдаров, которые надзирали за армией, и самого Комизара. Всего тридцать человек.

– А ты рахтан?

Он кивнул.

– Вместе с Гризом, Маликом и семеркой других.

– А как же Финч и Эбен?

– Эбен пока учится, готовится в один прекрасный день стать рахтаном.

Финч – один из лучших гвардейцев, которые помогают рахтанам, но вне службы он живет за пределами Санктума со своей женой.

– А остальные рахтаны?

– Четверых ты видела сегодня вечером: Джорик, Терон, Дариус и Гуртан. Остальные в отъезде, по разным служебным надобностям. Рахтан означает «не знающий неудач». В этом и состоит наша служба – надежно исполнять свой долг, – и мы никогда не подводим, не знаем неудач.

Если бы не я. Я его неудача, провал, если только не докажу свою ценность для Венды – а об этом, судя по всему, мог судить Комизар и только он один.

– Но есть ли у Совета реальная власть? – спросила я. – Разве Комизар не решает все вопросы единолично?

Он снова лег на спину и подложил руки под голову.

– Вспомни кабинет министров своего отца. Они ему советуют, предлагают варианты, но разве последнее слово не остается за ним?

Я думала об этом, но уверенности у меня не было.